Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

тюремным сроком[968], чтобы выяснить, где они разжились неприличными книжками и картинками, которые прячут у себя в столе. В 1919 году один из его подчиненных отправился вместе с полицейским на непристойную вечеринку, откуда они вывели шестерых мужчин в женских платьях[969] и нескольких полураздетых дамочек. Речь идет о бале в Таммани-холле по случаю Хеллоуина.

Самнер действовал почти как опытный разведчик: составлял подробный портрет сети городских пороков, причем сведения по большей части черпал из писем, телефонных разговоров и анонимных доносов по поводу всевозможных правонарушений – от аморального поведения соседей и эксгибиционистов до непристойных рисунков в туалетах[970] и непотребной садовой скульптуры[971]. В Общество по искоренению пороков обращались с просьбой выследить неверных супругов[972], беглых подростков[973] и извращенцев, которые пристают к морякам во время увольнения на берег[974]. Самнер без конца смотрел спектакли, мюзиклы[975], фильмы и бурлески. Покупал каждую сомнительную книгу, каждый номер журнала. Служил источником сведений[976] для небольших обществ по искоренению пороков и для правоохранительных органов по всей стране, лоббировал сенаторов[977], губернаторов и мэров, призывавших к ужесточению законов.

Великое достижение Джона Самнера состояло в том, что он направил воинственность Энтони Комстока в профессиональное русло. «В былые годы[978] приходилось использовать насильственные методы, – заявил Самнер при вступлении в должность. – Теперь мы используем интеллект». В НЙОИП Самнера наняли как помощника секретаря в 1913 году, поскольку решили, что он со своим мягким нравом сможет нивелировать эксцессы Комстока. После вступления в Общество Самнеру пришлось разнимать потасовки между Комстоком и его собственными сотрудниками – бухгалтер, бывало, обозревал коридор через замочную скважину своего кабинета, чтобы не напороться на рыскавшего там Комстока[979]. Приняв в 1915 году бразды правления, Самнер продолжил бороться с наследием сорокапятилетнего единовластного правления – и с призраком – Комстока.

В 1872 году Энтони Комсток был выскочкой из маленького городка: с грудью навыкате[980], экстравагантными бакенбардами и поджатой верхней губой. Ему исполнилось лишь 28 лет, он рано начал лысеть. Тогда же ему удалось единолично разрушить порнографическую индустрию Нью-Йорка[981]. Он обыскивал подвальные магазинчики в Нижнем Ист-Сайде, просил ему что-то продать из-под прилавка или в служебном помещении, разыгрывал заинтересованность перед всеми уличными торговцами, которые к нему подходили, перелистывал толстенные стопки романов и журналов в книжных киосках. Комсток объявил непристойными 165 книг, стал сопровождать полицейских в рейдах к порнографам, чтобы тем не удалось избежать ареста. Допрашивал подозреваемых, отслеживал цепочки распространения до посредников, издателей, печатников и переплетчиков, дабы вычислить преступников и уничтожить их товар. Однажды угнал фургон[982] со стальными и медными печатными формами и доставил их в Политехнический институт в Бруклине, где некий профессор уничтожил их с помощью кислоты[983]. За 8 месяцев Комсток отправил под арест 45 человек[984]. Через два месяца после принятия закона Комстока в 1873 году банкиры, финансировавшие деятельность Ассоциации молодых христиан, основали Нью-Йоркское общество по искоренению пороков[985], и Энтони Комсток встал во главе организации, которой предстояло сделаться самым могущественным обществом по борьбе с пороками во всей стране. Он, по собственным словам, занимался «прополкой Господнего сада»[986].

Радетели за нравственность вроде Комстока взяли дело в свои руки, поскольку полиция Нью-Йорка была коррумпированной, неэффективной и непрофессиональной. До 1845 года в Нью-Йорке не было собственного полицейского управления, отчасти потому, что горожане опасались, как бы мэр-деспот не начал чинить расправы руками вооруженной дубинками армии[987]. Их опасения истаяли к 1870-м. Совсем скоро Комсток получил право арестовывать порнографов – либо как специальный агент почтовой службы, либо как помощник шерифа[988], и к концу карьеры на счету его было три тысячи приговоров на общий срок в 565 лет[989], 11 месяцев и 20 дней. Комстоку нравилось вести учет своих праведных деяний. Он подсчитал, что при нем сожгли 2 948 168[990] непристойных картинок. Было уничтожено 28 428 фунтов печатных форм. Конфисковано 318 336 «непотребных резиновых изделий»[991]. На его счету было шестнадцать трупов[992]. Уничтоженные книги он измерял тоннами: пятьдесят.

При этом искоренение пороков оказалось на удивление опасным занятием. Агентам Общества угрожали убийством. Комстоку присылали посылки[993], содержавшие яды, зараженные бинты и оспенные струпья. Однажды, открывая тяжелую посылку, он услышал зловещий щелчок. В посылке находились осколки стекла, тесно уложенные между канистрами с винтовочным порохом и серной кислотой. Предполагалось, что, когда посылку будут открывать, спички, закрепленные внутри, подпалят бикфордов шнур. При взрыве осколки полетели бы Комстоку в грудь и в лицо. А потом в раны въелась бы серная кислота.

В 1874 году Комсток в третий раз задержал однорукого по имени Чарльз Конрой[994], а когда их экипаж остановился у ворот тюрьмы, Конрой выхватил из кармана семисантиметровое лезвие, взмахнул им у самой головы Комстока, рассек шляпу и порезал кожу. Полицейский жетон-то у Комстока имелся, а вот обыскивать задержанных он не умел. Пока он возился со щеколдой на двери, Конрой воткнул нож ему в лицо – перерезал артерию и рассек мышцу до кости. Комсток распахнул дверь экипажа, и, когда арестованный вышел за ним следом, он выхватил револьвер и приставил к голове Конроя. Из раны на лице Комстока так и хлестала кровь – наконец подбежал охранник, чтобы ему помочь.

Охотники за пороками вроде Комстока и Самнера считали насилие следствием хаоса, порожденного непристойностью. Цензура действовала на опережение – судьи и присяжные запрещали книги на основании тенденций, а не последствий, поскольку правительство видело в порнографии угрозу гражданскому обществу. Правило Хиклина основывалось на юридическом трактате XVIII века, гласившем, что запрет на слова «тлетворного толка[995] необходим для сохранения мира и порядка, власти и религии – единственных прочных основ гражданских свобод». Цензура не просто искореняла секс. Она поддерживала шаткий общественный порядок.

В отсутствие действенных правоохранительных органов непристойность выглядела особенно угрожающей, поскольку в своих попытках обуздать эксцессы городской жизни власти опирались на нравственность. Материалы откровенно сексуального характера – неважно от кого, от Джеймса Джойса или торговца пошлятиной с ножом в руке, – представляли собой угрозу нравственному порядку. Считалось, что персонаж вроде Герти Макдауэлл может склонить молодых женщин к рождению внебрачных детей, которые потом вырастут морально ущербными. Печатать о поведении Герти в журнале значило порождать других таких же молодых женщин, а одного поколения Герти Макдауэлл могло оказаться достаточно, чтобы подточить основы общества. Радетели за нравственность вроде Комстока считали борьбу с непристойной литературой не проявлением индивидуального героизма. Они считали ее гражданским долгом каждого.

На самом деле определение непристойности в англо-американском праве было настолько строгим потому, что оно составлялось