Сатурналии - Феодосий Макробий

одевалась для мужа”. (6) Известно [о ней] и другое. На представлениях гладиаторов Ливия и Юлия обратили на себя [внимание] народа [из-за] несходства [их] свиты: тогда как Ливию окружали основательные мужчины, ту обступила толпа юношей, и притом развязных. Отец указал [ей на это] в записке, чтобы она поняла, насколько [велика] разница [в свите] у двух первых женщин [государства]. [В ответ] она изящно написала: “Вместе со мной и они состарятся”.

(7) Соответственно, по достижении зрелого возраста у Юлии начали появляться седые [волосы], которые она убирала по обыкновению тайно. Как-то внезапный приход отца застал врасплох парикмахерш [Юлии]. Август не подал вида, что заметил на их одежде седые [волосы], и, потянув время в разных разговорах, перевел беседу на возраст и спросил дочь, какой бы она предпочла быть по прошествии нескольких лет: седой или лысой. И так как она ответила: “Я предпочитаю, отец, быть седой”, — он так упрекнул ее за обман: “Почему же [тогда] эти [твои парикмахерши] столь поспешно делают тебя лысой?” (8) Также, когда Юлия выслушала [одного] откровенного друга, убеждающего [ее], что она сделает очень хорошо, если возьмет себе за образец отцовскую бережливость, она сказала: “Он забывает, что он – Цезарь, [а] я помню, что я – дочь Цезаря”. (9) И, так как наперсники [ее] безобразий удивлялись, каким [это] образом она, сплошь и рядом допускавшая обладание собой, рожала детей, похожих на Агриппу, сказала: “Ведь я никогда не беру пассажира, если корабль не загружен”83. (10) Близкое [по теме] высказывание [принадлежит] Популии, дочери Марка. Кому-то удивляющемуся, почему иные звери-[самки] никогда не желают самца, кроме [как тогда], когда они хотели бы стать оплодотворенными, она ответила: “Потому что они – звери”.

Глава 6

(1) Но я хотел бы возвратиться от женщин к мужчинам и от игривых шуток – к пристойным. [Так вот], знаток права Касцелий пользовался уважением за необыкновенно изысканное остроумие и благородство. Но особенно стала известной такая его шутка. Ватиний, забросанный народом камнями, когда он устраивал гладиаторские состязания, добился [того], чтобы эдилы объявили: пусть никто не позволяет себе бросать на арену [ничего], кроме фруктов. Случайно спрошенный в эти дни кем-то [о том], считается ли сосновая шишка фруктом, Касцелий ответил: “Если ты намерен бросить [ее] в Ватиния, [то] она, [без сомнения], фрукт”. (2) Затем, передают, он [так] ответил купцу, спрашивающему [его], каким образом ему разделить корабль с компаньоном: “Если ты разделишь корабль, [то его] не будет ни у тебя, ни у [твоего] компаньона”.

(3) О красноречивом Гальбе, которого портило телосложение, как я раньше сказал84, распространяли [такое] высказывание Марка Лоллия: “У дарования Гальбы неподходящее обиталище”. (4) Над тем же Гальбой очень едко посмеялся грамматик Орбилий85. Орбилий выступил свидетелем против [какого-то] обвиняемого. Гальба, умолчав о его занятии, спросил его, чтобы сбить с толку: “Чем из искусств ты занимаешься?” [На что] он ответил: “Я обыкновенно растираю горбы на солнце”86.

(5) Так как Гай Цезарь приказал выдать [всем] другим, кто забавлялся вместе с ним мячом, по сто сестерциев [и лишь] одному Луцию Цецилию – пятьдесят, тот сказал: “За что? [Разве] я играю одной рукой?”

(6) Рассказывали, что Публий Клодий был разгневан на Децима Лаберия, потому что он не подарил ему, просящему, мим87. [В ответ] [Лаберий] сказал, обыгрывая [кратковременное] изгнание Цицерона: “Что более обременительное ты можешь мне сделать, кроме [того], чтобы я сходил в Диррахий и вернулся?”

Глава 7

(1) Но так как немного раньше и Аврелий Симмах, и теперь я, мы [оба], упомянули о Лаберии, [и] если мы [еще] как-либо сообщим о его и Публилия острословии, [то] и малопристойного приглашения мимов на пир избежим, и все же воспроизведем [ту] оживленность, которую они вызывают, когда присутствуют [на пиру].

(2) Лаберия, римского всадника, [человека] непоколебимого свободолюбия, Цезарь соблазнил пятьюстами тысячами [сестерциев], чтобы он вышел на сцену и сам исполнил мимы, которые пописывал88. Однако властелин, не только если бы он соблазнял, но и если бы [даже] просил, [всегда] принуждает, о чем принужденный Цезарем Лаберий и [сам] свидетельствует в Прологе [мима] в этих [вот] стихах89:

(3) Necessitas, cuius cursus transversi impetum

voluerunt multi effugere, pauci potuerunt,

quo me detrusit paene extremis sensibus?

quem nulla ambitio, nulla umquam largitio,

nullus timor, vis nulla, nulla auctoritas

movere potuit in iuventa de statu,

ecce in senecta ut facile labefecit loco

viri excellentis mente clemente edita

summissa placide blandiloquens oratio?

et enim ipsi di negare cui nihil potuerunt,

hominem me denegare quis posset pati?

ego bis tricenis annis actis sine nota

eques Romanus <e> Lare egressus meo

domum revertar mimus, nimirum hoc die

uno plus vixi mihi quam vivendum fuit.

fortuna immoderata in bono aeque atque in malo,

si tibi erat libitum litterarum laudibus

florens cacumen nostrae famae frangere,

cur cum vigebam membris praeviridantibus,

satis facere populo et tali cum poteram viro,

non me flexibilem concurvasti ut carperes?

nuncine me deicis? quo? quid ad scaenam adfero?

decorem formae an dignitatem corporis,

animi virtutem an vocis iucundae sonum?

ut hedera serpens vires arboreas necat,

ita me vetustas amplexu annorum enecat.

sepulchri similis nihil nisi nomen retineo.

(Необходимость, коей силы гнет крутой

Избегнуть много кто хотел, да не сумел,

Зачем почти до крайних мук меня гнетешь?

Меня, кого тщета и подкуп никогда,

Ни страх, ни сила вкупе или мнение

Подвигнуть в юности к лукавству не могли,

Вдруг в старости легко сколь речь принудила

С душой широкой мужа превосходного,

Без крика, вкрадчиво, спокойно сказанная?

Ведь сами боги отказать ему не могут,

Так снес бы он, чтоб отказал я, человек?

Хотя безгрешно шестьдесят лет пронеслись,

Я, римским всадником очаг оставив,

Домой вернусь уж мимом. В этот день, наверно,

Один прожил я больше, чем прожил до этого.

Фортуна, вместе в зле, в добре безмерная,

Желаешь если ты оценкой творчества

Вершину славы нашей видную разрушить,

Зачем, когда я члены крепкие имел,

Народу, мужу видному мог послужить,

Не гнула, чтобы, гибкого, меня проверить?

Теперь меня ты бьешь? Чего несу на сцену?

Пристойность вида или звание