Сатурналии - Феодосий Макробий

(16) Всем понравилось придуманное не хмельное увеселение. И они настояли, чтобы Претекстат, начиная согласно [своему] положению, подал [в этом] пример.

Глава 2

(1) Тогда он [начал так]: «Я хочу передать остроту врага, впрочем, [врага], [давно] побежденного, воспоминание о котором вызывает ликование [у] римлян. Весьма забавно пошутил Ганнибал Карфагенский, бежавший к царю Антиоху23.

(2) Эта шутка была такого вот рода. Антиох показывал на поле огромные полки, которые он подготовил, намереваясь вести войну с римским народом, и выстраивал пехоту, расцвеченную серебряными и золотыми значками. Он выводил также [боевые] колесницы с серпами, и [боевых] слонов с башенками, и конницу, сверкающую удилами и чепраками, ожерельями и бляхами. И царь, исполненный тщеславия от созерцания столь великого и столь украшенного войска, смотрит на Ганнибала и говорит: “Считаешь ли ты, что всего этого достаточно для римлян?” (3) Тогда пуниец, обыгрывая слабость и робость его великолепно вооруженных воинов, отвечает: “Я думаю, что римлянам этого вполне достаточно, даже если они самые алчные [люди]”. [И] впрямь ничто не может быть сказано [в данном случае] ни столь изящно, ни столь язвительно. [Ведь] царь спросил о численности своего войска по сравнению [с римлянами], [а] Ганнибал оценил воинов как [будущую] добычу [римлян]».

(4) Флавиан добавил: «У древних было священнодействие, которое звалось придорожным24. В том [священнодействии] был обычай: если что-нибудь из кушаний оставалось, уничтожать [это] огнем. Отсюда у Катона есть шутка. Так вот, о некоем Альбидии, который проел свое добро и совсем недавно потерял в пожаре построенный у дороги дом, который у него [еще] оставался, он сказал: “Что съесть он не смог, то сжег”»25.

(5) Затем [высказался] Симмах: «Мать Марка Брута, Сервилия, так как получила от Цезаря, выставляющего на торги добро [осужденных] граждан, дорогое поместье за небольшие деньги, не избежала такого красного словца Цицерона: “Так вот, чтобы вы лучше были осведомлены о купленном: Сервилия приобрела это поместье, хотя была дана [всего] треть (tertia deducta) [его стоимости]”. Ведь [надо знать, что] у Сервилии была дочь Юния Терция (Tertia), жена Гая Кассия, и в то время диктатор развлекался как с матерью, так [и] с дочерью26. Тогда общество в пересудах и насмешках порицало разнузданность старого прелюбодея, чтобы зло не стало столь значительным».

(6) После него [выступил] Цецина Альбин: «Как-то на тяжбе [своего] приятеля Планк спросил неприятного свидетеля, так как хотел его опровергнуть, каким занятием он себя содержит, потому что знал [его как] сапожника. Тот по-городскому учтиво ответил: “Я обрабатываю галлу (gallam)27”. Это считается сапожным средством, [название] которого [Планк] ловко обратил в упрек в прелюбодеянии. Ведь Планк слышал дурное в отношении замужней Мевии Галлы (Maevia Galla)».

(7) [За Цециной] выступил Фурий Альбин, [рассказавший следующее]: «Дошло [до нас], будто людям, спрашивающим, что делал Антоний после Мутинского бегства, его приближенный ответил: “[То], что [делает] собака в Египте: пьет и бежит”28. [Он сказал так], поскольку известно, что собаки в тех краях, напуганные нападением крокодилов, пьют на бегу»29.

(8) Затем Евстафий: «Так как среди первых [встретившихся] Публий увидел зловредного Муция, по обыкновению очень угрюмого, он сказал: “Или Муцию выпало что-то нехорошее, или кому-то [другому] что-нибудь хорошее”».

(9) Далее [рассказ продолжил] Авиен: «Фауст, сын Суллы, так как его сестра Фульвия в одно и то же время имела двух любовников: сына сукновала и [какого-то] Помпея по прозвищу Пятно, сказал: “Удивляюсь, что у моей сестры есть пятно, хотя она имеет сукновала”»30.

(10) Тут Евангел [уже выступил]: «У Луция Маллия, который считался лучшим живописцем в Риме, как-то обедал Сервилий Гемин и сказал, увидев его неказистых сыновей: “[Очень уж] не одинаково [хорошо] ты, Маллий, лепишь и рисуешь”. На что Маллий ответил: “Леплю-mo я в потемках, [а] рисую на свету”»31.

(11) Потом заговорил Евсевий: «Демосфен, [увлеченный] молвой о Лайде, наружности которой дивилась тогда [вся] Греция, пришел [к ней], чтобы самому овладеть восхитительным предметом любви. Когда [же] он услышал, что цена одной ночи – половина таланта, удалился, сказав: Οὐκ ἀγοράζω τοσούτου µετανοήσαι (“Я не покупаю за столько, чтобы [потом] не сожалеть”»32.

(12) Между тем, так как Сервий молчал из-за [своей] скромности, хотя [принятый] порядок обязывал его [говорить], Евангел сказал: «Если ты, грамматик, желаешь молчать о таковом, чтобы казаться оплотом пристойности, [то] выставляешь всех нас бесстыдными. С другой стороны, ни твоя, ни Дисария или Гopa строгость не будет свободна от клейма гордыни, если бы вы не захотели подражать Претекстату и нам». (13) Тогда Сервий, после того как увидел, что молчание больше недопустимо, настроил себя на [шаловливую] вольность подобного [рода] повествования. Он рассказал: «Так как Каниний Ребил был консулом только один день33 (die), Марк Отацилий Пифолай сказал: “Прежде [только] жрецы [диальные избирались], [а] ныне [и] консулы дневальные (diales) избираются”»34. (14) [Тут] и Дисарий, не ожидая более упрека в молчании, поддержал <…>35.

(15) После него сказал уже Гор: «Я приношу вам δίστιχον (двустишие) Платона36, с которым он вроде бы выступал в юности, так как в этом самом возрасте он пробовал играть в трагедиях:

…τὴν ψυχὴν Ἀγάθωνα φιλῶν ἐπὶ χείλεσιν ἒσχον·

ἦλθε γὰρ ἡ τλήµων ὡς διαβησοµένη…

(Душу свою на устах я имел, Агафона целуя,

Словно стремилась она переселиться в него)37.

(16) Когда от этих [стихов] возникло веселье, и все расслабились в сдержанном смехе, и обдумывали то, что было принесено отдельными [рассказчиками] из вкусных блюд прежнего остроумия, Симмах говорит: «Эти строки Платона, чьей прелести или краткости ты изумляешься, читал, я помню, переведенные на латинский настолько растянуто, насколько наш [язык] считается обыкновенно более кратким и сжатым, чем язык греков. (17) И, как я полагаю, [вот] эти слова:

Dum semiulco savio

meum puellum savior

dulcemque florem spiritus

duco ex aperto tramite,

animula aegra et saucia

cucurrit ad labias mihi

rictumque in oris pervium

et labra pueri mollia

rimata itineri transitus

ut transillire nititur.

tum si morae quid plusculae

fuisset in coetu osculi,

amoris igne perсita

transisset et me linqueret,

et mira prorsum res foret

ut ad me fierem mortuus,

ad puerulum intus viverem

(Вот губы, чуть разжатые,