Прорыв - Константин Градов

Тарабрин к восьми переписал набело список: сорок четыре убитых и утонувших за ночь, поимённо, с указанием роты и часа, и сто сорок один оставшийся, поимённо же, насколько мы их знали.

Второй список был неполон на девятнадцать фамилий, и я велел оставить пробелы, а не выдумывать.

В восемь позвонил Ратманов.

Ратманов начал с требования:

— Число.

— Двести девяносто девять вывели. Сто сорок один остался.

Он помолчал.

— Сколько у вас было лодок?

— Четыре долблёнки.

— А верёвки?

— Двести саженей.

— Понял, — сказал он. В трубке щёлкнуло.

Капитан Кологривов был среди них — его не вывезли, потому что он приказал грузить нижних чинов первыми, и это то немногое в этой истории, о чём я могу написать без счёта.

Поручик Свешников числится убитым семнадцатого июля в три часа тридцать минут пополуночи. Тело осталось в пойме.

Ему было двадцать четыре года, он знал три языка, у него не было двух пальцев на левой руке, и последнее, что он сделал в жизни, — оттолкнул лодку, в которой не было для него места.

Никаких других слов у меня для этого нет, и я их не ищу.

Астахов узнал о нём в седьмом часу и ушёл за ольшаник, и там его нашли через полчаса сидящим на земле.

Он не плакал, он писал.

Писал он химическим карандашом на обороте своего же черновика, и рука у него шла криво.

Я после спросил, что он написал, и он показал: одна страница, и вся она была списком.

Фамилия, чин, возраст, откуда родом.

Тридцать одна фамилия — все, кого он успел за эти дни узнать по имени.

Ни одного прилагательного.

Он сказал, что не знает, что с этим делать и куда это посылать, и я сказал, что не знаю тоже.

В восьмом часу я пошёл к соседям справа.

Пошёл я не за помощью и не с докладом, а с одним вопросом, который сидел во мне с трёх часов ночи и от которого я не мог избавиться никаким счётом.

На соседнем участке, в двух верстах от нас, вчера утром переправлялся другой полк.

У них не было ни промера, ни вешек, ни провода, ни перил. У них не было четверых суток в воде, тетради с окнами и человека, который умеет считать. Они пошли по своей гати, как ходили всегда, потому что им так велели.

Я спросил у их адъютанта одно: сколько вошло и сколько вернулось.

Он посмотрел в свою бумагу и назвал.

Вошло тысяча сто. Вернулось двести восемьдесят.

Я поблагодарил и вышел, и полверсты шёл, считая в уме, и досчитал.

У них вернулось двести восемьдесят из тысячи ста. У нас — триста семьдесят три из тысячи двухсот восьми, считая семьдесят четыре дневных и двести девяносто девять ночных.

Разница составила пять и четыре десятых человека на каждую сотню вошедших.

Пять и четыре десятых из ста.

Я не стану говорить, много это или мало. Я эту цифру просто записал, как записывал все прочие, и она у меня стоит до сих пор.

В девятом часу ко мне пришли трое из вывезенных ночью — гвардейцы, все трое без фуражек, один босой.

Старший из них, унтер-офицер, спросил, будет ли вторая попытка и когда.

Я ответил честно: не знаю, и что решаю не я.

Он выслушал и сказал, что спрашивал не из любопытства, а потому, что на той стороне у них осталась половина роты, и что если пойдут — они пойдут первыми, поскольку дорогу теперь знают.

Я записал их фамилии.

Мне нечего было им дать, кроме этого: записать фамилии и не соврать про сроки.

Из моих людей за всё время этой переправы я потерял пятерых: Заикина, Кузьмина, Хвощёва, Ситникова и телефониста Гурьева, который перед рассветом пошёл искать обрыв провода и нашёл его.

Провод после этого работал ещё сутки, и это единственная вещь за две ночи, которую я сделал и которая пережила тех, для кого делалась.

Кроме пятерых своих я потерял из приданных: троих сапёров Бельского, двух гребцов и четверых из тех двадцати двух, что вызвались идти обратно.

Итого четырнадцать человек, поимённо занесённых в тетрадь на левую страницу, рядом с числами, — на страницу, начатую седьмого июля, где уже стояли Мохов и все прочие.

К девяти часам подошёл обоз, и с обозом пришла почта, которой не было одиннадцать дней.

Тарабрин принёс мне пачку и сверху, отдельно, сложенную вчетверо газету — столичную, от двенадцатого июля.

Она была измята, и её явно читали до меня, и не один человек.

На третьей полосе, в подвале, стоял очерк за подписью Астахова, переданный им телеграфом десятого, ещё до атаки.

Очерк назывался «Люди с секундомером».

В нём было про то, как в русской армии появились офицеры нового склада, которые водят солдат не отвагой, а расчётом, и которые считают шаги там, где другие считают кресты.

Моя фамилия стояла в нём одиннадцать раз.

Я сосчитал.

Я стоял с этой газетой в десятом часу утра, у ольшаника, в тридцати саженях от воды, в которой лежали Свешников и двести шестьдесят четыре человека, утонувших накануне, и читал про себя, что я вожу солдат расчётом.

За спиной у меня Тарабрин говорил кому-то, что четвёртая рота нашлась не вся.

А по берегу, от костра к костру, уже несли вторую такую же газету, и я слышал, как её читают вслух, и как на слове «секундомер» смеются — не зло, а тем смехом, каким смеются солдаты, когда про них наконец написали в столице.

Через полчаса ко мне подошёл нестроевой из обозных, немолодой, и попросил расписаться на этой газете.

Не для себя. Для сына, который в школе.

Я спросил, читал ли он, что там написано.

Он ответил, что читал не он, читали ему, и что там написано хорошо, и что про нашу переправу теперь узнают в Петербурге.

Я взял у него карандаш и расписался поперёк третьей полосы, потому что отказать этому человеку значило бы объяснять ему то, чего я и сам не умел уложить в слова: что газета от двенадцатого числа и что между двенадцатым и нынешним утром лежит пойма, в которой осталось сто сорок один человек.

Он поблагодарил, свернул газету вчетверо и спрятал за пазуху.

Так моя фамилия впервые сделалась вещью, которую носят за пазухой.

Тарабрин, стоявший рядом, дождался, пока тот отойдёт, и сказал,