Прорыв - Константин Градов

Потом он сказал вещь, которую я обдумываю до сих пор.

— Николай Петрович, я понимаю, отчего вы не хотите уезжать. Здесь всякая ваша правка видна к вечеру: появился ход, пришёл провод, уцелела партия. Там иной раз месяц правишь одно слово и не знаешь, дошло ли оно до полка. Но ошибка, из-за которой вы стоите по пояс в этой воде, чаще всего сделана не здесь.

Он подровнял ногтем четыре машинописные страницы.

— Проволоку у нас режут ножницами, потому что артиллерия не всякий раз её добивает. Снаряды дают по старой норме. Норму не меняют, потому что заводы считают в Петрограде, а считают там по бумагам, которые пишут люди, никогда не резавшие проволоки. И так во всём: от жердей, которых вам не дали, до срока, который назначили, не дождавшись последней страницы промера.

— Это я знаю.

— Знаете, — согласился он. — Только каждый раз расплачиваетесь за это собственными сапогами и собственными людьми. В Петрограде расплата не так видна, зато одна удачная строка уйдёт сразу в двадцать адресов. Я не обещаю, что её исполнят. Обещаю лишь, что там у вас будет возможность её написать.

Я сказал ему, что подумаю, и не покривил душою: думал я об этом весь вечер и половину ночи.

Против его слов у меня не нашлось ни одного возражения по существу.

Нашлось одно возражение не по существу, и я его вслух не сказал: за полтора года я не видел ни одного человека, который уехал бы туда чинить и вернулся обратно.

* * *

Вечером я разобрал почту.

Писем было три.

Первое — из Калуги, от матери, на четырёх страницах, из которых три о хозяйстве, ценах и соседях, а на четвёртой одна фраза, ради которой всё и писалось.

«Николушка, у тебя опять переменился почерк, и я знаю, что это значит, и ты мне не отвечай на это, а просто помни, что я знаю».

Почерк у меня меняется, это верно. Я замечал сам.

Он делается мельче и ровнее.

Ровнее — оттого что рука устала. Мельче — оттого что бумаги мало.

Мать читает это иначе.

Она заметила это в третий раз за войну.

Первый раз — после Праснышского.

Второй — в феврале, после Дёгтева.

Я посидел с этой страницей и написал ей четыре строки, из которых ни одна не была правдой, и это единственная неправда, которую я себе позволяю.

Второе письмо было от Турова, из моей части.

Он писал коротко и по делу: люди целы, тринадцать пунктов работают, Лыков произведён, за месяц потерь одиннадцать, из них четверо не в бою; в конце спрашивал, когда я вернусь, и спрашивал не по-приятельски, а как спрашивает человек, который считает дни, потому что на нём осталась работа.

Лыков произведён в унтер-офицеры.

Я перечёл эту строку дважды.

В марте он не умел читать карту.

Про газету Туров не написал ни слова.

За это я благодарен ему больше, чем за всё прочее.

Третьей была не письмо, а страница Астахова — та самая, со списком.

Он принёс её сам и попросил взять себе.

Он сказал, что послать её некуда: в газету не возьмут, в штаб не нужно, родным — рано и не по адресу.

Тридцать одна фамилия. Чин, возраст, откуда родом.

Я взял её и вложил в тетрадь, между левой страницей и правой, туда, где у меня с седьмого июля лежат числа и фамилии вперемешку.

— Вы напишете когда-нибудь про этот день? — спросил я его.

— Нет, — сказал Астахов. — Я напишу через год, когда всё кончится, и напишу неправду, потому что правду к тому времени уже никто не станет читать.

Он помолчал.

— А вырезку вы всё-таки сохраните. Не для себя.

* * *

Двадцатого пришёл приказ. В середине листа, между номером и маршрутом, стояло то, чего я ждал.

Меня возвращали в свою часть.

Задача, поставленная четырнадцать дней назад — осмотреть подступы, дать указания, представить соображения, — считалась исполненной. Соображения представлены. Указания даны. Подступы осмотрены.

О том, что вышло из этих соображений, в приказе не было ни слова, и правильно: приказы такого не пишут.

Четырнадцать дней я числился прикомандированным, и за эти четырнадцать дней я осмотрел двенадцать вёрст подступов, промерил три полосы, потерял пятнадцать своих и приданных, вывел с германского берега двести девяносто девять человек и написал две с половиной страницы, из которых наверх ушли две.

В приказе это уместилось в двадцать одно слово.

Я их пересчитал — привычка.

Ратманов подписал мне проездные и вышел проводить до крыльца, чего, по словам его же адъютанта, не делал ни для кого с прошлой осени.

— Ваша записка ушла отпечатанной, — сказал он. — В двадцать два адреса.

— Знаю. Мне показывали.

— Тогда вот что, — сказал он. — В сентябре нам дадут вторую попытку на этой реке. Не мне и не вам, но дадут. И тот, кто пойдёт, прочтёт ваши два столбца и не пойдёт там, где шли мы.

Он подал руку.

— Это всё, что я могу вам сказать хорошего. Мне кажется, этого мало.

Шадрин собрался за десять минут. Имущества у него — котелок, две пары портянок и шест, привезённый с поймы.

На вопрос, зачем шест, он ответил, что шест хороший.

Тарабрин собирался час. Он укладывал бумаги.

Две тетради, страница Астахова, копия записки и подписанная обозным газета, которую он забрал у меня и уложил вниз, под тетради.

Я это увидел и не стал вынимать.

С Бельским я простился у той же самой поймы, куда он и оставался.

Он не поехал никуда и не собирался: корпус стоял на этом берегу третий месяц, и настилы, гати и переправы на нём числились за ним, и вся его война состояла в том, чтобы класть жерди в места, где их через неделю не станет.

Мы постояли у воды. Говорить было не о чем.

Он заметил только, что осока к августу подрастёт снова и что вешки придётся ставить заново.

— Вы их поставите?

— Поставлю, — сказал он. — Кому же ещё.

Я отдал ему вторую тетрадь, копию, — ту, что была суха, — и он взял её обеими руками, как берут вещь, за которую потом отвечать.

На станцию мы с Тарабриным и Шадриным пришли в четвёртом часу.

Ехать было