Прорыв - Константин Градов

Я отпустил их и вернулся к описи. В строке «причина неизвестна» Туров оставил после слова свободное место, будто собирался дописать позднее.

— Не дописывайте, — сказал я.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

Карточку Куприянова он положил не в ящик выбывших, а обратно к живым. Заметил это уже после, вынул, постоял с нею и всё-таки переложил.

Тем вечером на скамье у бочки четверо новых чистили сапоги. Один провёл ладонью по гладкому краю, проверяя, не занозит ли. Не занозило.

Старых я обошёл в тот же вечер, всех шестьдесят четыре человека, по землянкам, и это заняло у меня три часа.

Михеев отрастил бороду и стал похож на дьячка. Зотов после мая слышит хуже и держит голову набок, ловя здоровым ухом. У Ерофеева зажило плечо, и он показал мне шов с гордостью человека, которому есть что показать.

Двенадцать человек за этот месяц женились заочно — то есть получили из дому известие, что дело слажено, и теперь ждут, когда отпустят.

Один просил перевода в обоз, и Туров отказал, и, по-моему, зря.

В четырёх землянках из девяти я не знал ни одного лица и здоровался с людьми, которые видели меня впервые, а знали обо мне из газеты.

В землянке номер один, над нарами, висела на гвозде фанерка с наклеенной вырезкой.

Я постоял перед ней и не снял.

Снять — значило бы объяснять, а объяснить это ста шестидесяти одному человеку, из которых девяносто семь видели меня в первый раз, я не сумел бы и в два часа.

К тому же фанерку прибил не Туров. Прибили её сами, и, стало быть, она уже не моя.

Инструмента прибыло: двадцать две лопаты, шесть кирок, четыре ножницы новых образцов, две кувалды.

Часов не прибыло ни одних.

Часы у нас были отдельной бедой.

* * *

Учение шло с шести утра. В первый день я на него не пошёл — сел в стороне, за жердями.

Гоняли новых по проходам. Гонял Лыков.

Лыкова я оставлял ефрейтором. Вернулся — унтер-офицер, страшнее любого фельдфебеля, какого я видел за войну.

— Который час? — орал он на первого в цепи.

— Не могу знать!

— А почему не могёшь? Часы у кого?

— У третьего!

— А третий где?

— Отстал!

— А отчего отстал?

Двадцать человек молчат.

— Оттого, что ты его не считал! Сначала!

И они бежали сначала. Все двадцать. Восьмой раз за утро.

Теперь он гонял по карте два десятка человек и на восьмом заходе не сорвал голос.

Один из новых, из выздоравливающих, спросил его в перерыве, зачем считать, если можно просто бежать.

Лыков не ответил. Он посадил его на пенёк и велел смотреть.

Девятый заход шёл три минуты сорок. Десятый — четыре двадцать.

— Видал?

— Видал.

— Отчего дольше?

— Не знаю.

— Оттого что ты сидел. Тебя в счёте не было, а место твоё было.

Больше в тот день никто не спрашивал.

Я слушал это и понимал, что слышу собственные слова, прошедшие через два перевода: сперва я объяснял Турову, потом Туров объяснял Лыкову, а Лыков перевёл всё на язык, который понимает маршевая рота, и в этом переводе мои девять пунктов сделались короче и злее.

«Считай соседа». «Не видишь двоих — стой». «Проход мерь шагами, а не глазом». «Отстал — кричи, а не догоняй молча».

Из девяти пунктов у него вышло семь, и два выпавших были те, которые в бою и не нужны, а нужны при разборе после.

Поправлять я не стал.

Прозвище приехало раньше меня.

Газета дошла до части восемнадцатого числа, за пять дней до моего возвращения; Туров прочёл её вслух перед строем, потому что решил, что скрывать глупее, чем прочесть.

К моему приезду в команде уже было: во-первых, твёрдое убеждение, что я на Стоходе переплыл реку под огнём (чего я не делал: я стоял в ней, а это другое); во-вторых, вырезка, наклеенная на фанерку и прибитая в землянке номер один; и, в-третьих, деревянный секундомер.

Секундомер этот выточил Зотов из липы. Величиной с блюдце. Стрелка из проволоки, и она не двигается.

На обороте было выжжено: «Господам учёным».

Мне его вручили на третий день, при всех, и Зотов произнёс речь в две фразы: одну уставную, другую нет.

— Ваше высокоблагородие. Настоящих не выдают, а без часов вы всё одно не можете.

Смеялись все, и я тоже.

Деревянный секундомер висит теперь у меня в землянке на гвозде.

Про настоящие часы Зотов сказал верно.

По табели на команду часов не положено вовсе. Не положено, потому что команда в табели числится сапёрно-рабочей, а сапёрно-рабочей команде часы ни к чему: ей положены лопаты.

За год я подавал три требования. Первое вернулось с надписью «не предусмотрено». Второе — «за неимением». Третье не вернулось никак.

Часы у нас были четверо: мои, Туровские, Тарабрина и одни трофейные, снятые в мае с германского фельдфебеля.

На сто шестьдесят одного человека и на порядок, который весь построен на минутах.

Тарабрин за моё отсутствие добыл ещё двое. Выменял у обозных: одни за трофейный бинокль, другие за две германские фляги.

Завёл им отдельную страницу. Числятся как «имущество особое, счётом 2».

Я спросил, чьи фляги.

— Мои, — сказал Тарабрин.

— А бинокль?

— Тоже мой. Германский. Я его в мае взял и не сдал.

Я не стал выяснять, отчего он его не сдал.

Так у нас теперь шесть часов на команду, и это, по правде сказать, лучшее приобретение месяца.

Считаю я на них так.

Одни при мне, одни при Турове, одни при Тарабрине — это управление.

Одни у Лыкова на учении, одни на наблюдении у Зотова — это работа.

Шестые лежат в ящике запасными, и трогать их я запретил под страхом, какого команда за мною прежде не знала.

Всякий, кто держал перед делом в руках порядок, расписанный по минутам, и терял его оттого, что у второй партии не оказалось часов, поймёт меня без объяснений.

* * *

Вечером третьего дня мы с Туровым сели разбирать моё отсутствие по-настоящему, и разбор этот занял четыре часа.

Он вёл команду сорок два дня, и он вёл её хорошо, и я говорю это не из вежливости, а потому, что видел числа: за сорок два дня, из которых восемнадцать пришлись на работы под огнём, он потерял одиннадцать человек, тогда как я за десять дней