Прорыв - Константин Градов

Изменил он немного, и всё изменённое было изменено к лучшему.

Во-первых, он развёл учение и работу по времени суток: раньше мы учили тем же людям и в те же часы, когда они и работали, и потому учение выходило вялым; теперь учат до полудня, работают после.

Во-вторых, он завёл на каждого нового человека карточку — четверть листа, где записано, что этот человек умеет: копал ли раньше, плотничал ли, стрелял ли из пулемёта, читает ли карту.

Я такой вещи не додумался за полтора года, а он додумался за неделю, потому что ему пришлось принимать девяносто семь незнакомых людей разом, а мне никогда не приходилось принимать больше двадцати.

В-третьих, он не стал трогать двух вещей, которые я на его месте, пожалуй, тронул бы: не переписал девять пунктов под новый состав и не сменил Зотова с наблюдения, хотя Зотов после мая стал хуже слышать.

На вопрос, отчего не переписал девять пунктов под новый состав, он ответил коротко, и в этом коротком ответе было больше понимания устройства войск, чем в ином наставлении: их знают наизусть сто шестьдесят человек, а перепиши — знать будут девять, и то по бумаге.

Про Зотова он объяснил не короче, но проще: слух в наблюдении нужен не наблюдателю, а тем, кто рядом, и потому Зотова он к нему приставил двоих, а самого оставил на месте, оттого что видит Зотов по-прежнему лучше всех и по одному движению осоки говорит, тяжёлое пошло или порожнее.

Я слушал всё это с неловкостью хозяина, вернувшегося в дом, где без него перевесили дверь, и перевесили правильно, а он всё равно первые дни бьётся о косяк с непривычки.

Потом мы дошли до наградных, и вот тут разговор пошёл иначе.

В июне, перед самым отъездом, я подал четырнадцать представлений — за третье июня, за проходы и за второй блиндаж, — и подал их так, как считаю единственно честным: сухо, числами, с указанием часа, места и того, что человек сделал, без единого слова про доблесть, самоотвержение и презрение к смерти, которых я в тех людях не наблюдал, а наблюдал работу.

«Прошёл под огнём сорок саженей, поставил две вехи, вернулся, дал направление роте».

«Держал провод на стыке одиннадцать минут, будучи ранен в руку».

Через две недели все четырнадцать вернулись из штаба корпуса.

Не отклонённые. Возвращённые — с пометкой карандашом на первом листе: «изложить сообразно форме».

Форма, о которой шла речь, — не бумажная форма, тут я обязан быть точным. Разграфка была моя правильная. Речь шла о слоге.

В том штабе за год сложилось обыкновение — не приказ, не правило и нигде не записанное, а именно обыкновение, каких в каждом штабе за войну заводится по десятку, — по которому представление, написанное без слов «презирая опасность», «явив пример» и «увлекая за собою», читается как поданное без усердия; а поданное без усердия ложится вниз стопы и лежит там до тех пор, покуда не выйдет срок.

Туров это знал. Он знал это лучше меня, потому что месяц ходил с бумагами сам.

— Я мог переписать, — сказал он. — Я не стал.

— Отчего?

— Оттого что вы сказали в июне: не переделывать.

Я это действительно сказал. Я сказал это в июне, второпях, стоя одной ногой в повозке, и сказал в том смысле, что не надо ничего выдумывать сверх бывшего.

Он понял меня буквально, и он был в своём праве, потому что понимать начальника буквально — это его обязанность, а угадывать — не обязанность.

— И что теперь?

— Теперь ничего, — сказал Туров. — Срок вышел двадцатого. Представления за третье июня подавать заново нельзя: считается закрытым делом.

Четырнадцать человек.

Из них двое убиты в июле, один в госпитале без ноги, одиннадцать здесь, ходят мимо меня каждый день и знают, что их представили и что ничего не вышло.

Я спросил, знают ли они, почему.

— Знают, — сказал Туров. — Я объяснил. Я сказал, что бумаги написаны точно и что точность здесь не в цене.

— Не надо было так говорить.

— Надо, — сказал он. — Соврать я мог бы один раз, а мне с ними воевать дальше.

Мы посидели молча.

Часть свою я принял обратно на другой день, и приём этот занял двенадцать минут, из которых одиннадцать ушли на подписи.

Туров подал ведомость, я расписался; подал книгу инструмента, я расписался; подал список личного состава на сто шестьдесят одного человека, я расписался и на нём.

Никакого построения, никакой речи и ни одного слова о том, что кто-то кого-то сменяет, — так у нас заведено с четырнадцатого года, и заведено верно: часть не имущество, чтобы её торжественно передавать, а люди, которые в это время работают.

Расписавшись в третий раз, я спросил его о единственном, что меня занимало.

— Вам возвращаться в роту не хочется?

— Не хочется, — сказал он, не подумав ни секунды. — И не потому, что здесь лучше. А потому, что за шесть недель я выучил здесь то, чего в роте не выучу и за год.

— Что именно?

— Что можно велеть один раз, а не три, если велеть точно.

Тогда же я и решил то, что оформил бумагой только через неделю: держать при команде должность помощника начальника и просить на неё Турова, а не ждать, покуда его затребуют обратно.

Я прикинул в тот вечер, как выглядело бы то же самое, если бы я тогда, в июне, стоя одной ногой в повозке, сказал бы вместо трёх слов четыре — «не выдумывать, но переписать».

Одиннадцать человек носили бы теперь по кресту. Двое погибших были бы записаны награждёнными, и в Калугу или в Пермь ушли бы бумаги, которые в семье кладут за икону.

И всё, что для этого требовалось, — четырнадцать раз написать «презирая опасность» про людей, которые опасности вовсе не презирали, а боялись её как взрослые люди и при этом работали в ней с восьми до одиннадцати, считая шаги и меняя номера у ножниц по счёту.

Я и сейчас думаю, что переписывать не следовало.

И одиннадцать человек ходят мимо меня без крестов.

Обе эти вещи верны одновременно, и жить с ними приходится вместе.

* * *

На четвёртый день я вышел смотреть учение и не стал в него вмешиваться.

Вышло это случайно. Учение вёл Туров,