Прорыв - Константин Градов

На платформе, у водокачки, сидела маршевая рота, ожидавшая своего эшелона, — человек полтораста, все новые, в необмятых гимнастёрках.

Один из них читал вслух.

Слова сперва терялись в паровозном шуме. На «людях с секундомером» я узнал очерк.

Читал он с выражением, и слушали его хорошо, и на «секундомере» они тоже засмеялись, как смеялись у нас на берегу, — а потом кто-то спросил, правда ли, что этот подполковник и сейчас там, на болоте.

Чтец ответил, что правда, и что там теперь везде наши.

Я стоял в десяти шагах, в мокрых сапогах, с тетрадью под мышкой, и на меня никто не смотрел: перед ними стоял просто подполковник с двумя нижними чинами.

Подойти и сказать, что там теперь не везде наши, что на том берегу сто сорок один человек с семьюдесятью ранеными подняли белое и что все четверо суток промера дали прибавку в пять целых четыре десятых головы на сотню, — было бы не поправкой, а разговором на полчаса, которого никто из них не просил.

К тому же они через неделю сами всё увидят, и увидят точнее любого очерка.

Тарабрин шевельнулся и посмотрел на меня.

Я покачал головой.

Мы прошли мимо и сели в свой вагон, и всю ту дорогу я думал не о комиссии, не о Петрограде и не о том, ехать или не ехать.

Я думал о том, что фамилия моя доедет туда, куда мне не надо, и приедет раньше меня, и приедет без Мохова, без Ситникова, без Свешникова и без двухсот шестидесяти четырёх, которых не отдаёт пойма, — а с одними прилагательными, которые я всю жизнь вычёркиваю.

И что поправить это я уже никак не могу.

Глава 19

Пересборка

Часть свою я нашёл двадцать третьего июля в шести верстах от того места, где оставил её сорок дней назад, и в первую минуту не узнал.

Не людей — расположение.

Уходя, я оставлял команду в четырёх землянках по краю рощи, с одним навесом под инструмент и с котлом под открытым небом.

Вернувшись, я увидел улицу.

Землянок было девять, они стояли в два ряда, между рядами шла дорожка, обложенная дёрном, в конце дорожки была вкопана бочка с водой, а над бочкой прибита дощечка: «умываться до пояса. Проверяю. Т.»

Я стоял и читал эту дощечку, наверное, с полминуты.

Почерк был Турова, а слог мой.

Встретили меня буднично, и это было первое, что мне сказало правду о моём отсутствии.

Часовой отдал честь. Дневальный побежал за поручиком. Двое незнакомых мне нижних чинов перетаскивали жерди и на меня не оглянулись, потому что несли вдвоём и оглядываться им было нечем.

Туров вышел через минуту, без фуражки, с карандашом в зубах, и, увидев меня, вынул карандаш.

— Прибыли. Хорошо. Ждать вас велено было к двадцать пятому.

Не «слава богу» и не «наконец-то». «Ждать велено было к двадцать пятому».

Он подал мне опись на четырёх листах, разграфлённых от руки, и по ней я за двадцать минут узнал о своей команде больше, чем узнал бы за три дня хождения.

Людей на двадцать третье июля — сто шестьдесят один.

Из них старых, тех, кого я знал в лицо и по фамилии до июня, — шестьдесят четыре.

Стало быть, из ста шестидесяти одного я не знал девяносто семи человек.

Больше половины.

За это время команда получила три маршевых пополнения, из них одно целиком из выздоравливающих, и потеряла одиннадцать человек, из которых четверо не в бою: двое от несчастного случая на работах, один умер от болезни, один застрелился.

Про последнего в описи стояло: «рядовой Куприянов, 9 июля, из своей винтовки, в землянке, причина неизвестна».

Я спросил Турова, что он об этом думает.

— Ничего не думаю, — сказал он. — Письма ему приходили каждую неделю, потом перестали. Я спрашивал. Он сказал, что всё в порядке.

Он помолчал, глядя в опись мимо строки.

— Я поверил. Это моя ошибка, и она у меня записана.

Опись он не закрыл. Из-под последнего листа вынул карточку, заведённую на Куприянова при втором пополнении.

На лицевой стороне стояло то, для чего Туров придумал карточки: грамотен слабо; до службы плотник; топор, пила, тесло; стреляет посредственно; в темноте видит хорошо. Внизу другой рукой было приписано: «для рам и настилов».

На обороте Туров записывал работы.

Двадцать девятого июня Куприянов сколотил рамы для двух землянок. Второго июля правил рукояти у кирок. Шестого поставил скамью у водяной бочки, ту самую, мимо которой я прошёл при входе. Восьмого получил обычный наряд на утро: четыре оконных щита к землянке номер девять.

Девятого утром щитов не было.

— Где его вещи? — спросил я у Турова.

Туров отвёл меня в кладовую. Узелок лежал на верхней полке и был перевязан ремешком. В нём нашлись запасная рубаха, деревянная ложка, иголка в клочке сукна, кисет без табаку и четыре письма, сложенные по сгибам так много раз, что края стали мягкими.

Писем я не читал. На конвертах стоял один обратный адрес. Первые три пришли через семь дней одно после другого; четвёртое — через восемь. После четвёртого прошло три недели.

— Посылали запрос в полк?

— В тот же день. Ответа нет.

Мы пошли в землянку, где он жил. Место его уже занял человек из последнего пополнения; тот спал после ночной работы и, когда мы вошли, вскочил, не успев натянуть сапог. На полке над нарами остались две зарубки от циркуля и половина начатой деревянной петли. Больше ничего.

Троих, живших рядом с Куприяновым, Туров вызвал наружу по одному.

Первый сказал, что восьмого Куприянов ел с ними кашу, ругал сырой хлеб и обещал утром наточить пилу.

Второй вспомнил, что после ужина Куприянов долго сидел на новой скамье у бочки.

Третий с ним в тот вечер не говорил, зато утром первым услышал выстрел. Он всё тёр ногтем белое пятно на ремне и повторил дважды, что винтовка стояла в углу разряженной. Когда её зарядили, никто не видел.

— Пил он в тот вечер? — спросил я у первого.

Все трое ответили, что нет.

— Ссорился?

Никто не видел ни ссоры, ни даже тяжёлого разговора.

— Про письма говорил?

Первый сказал, что говорил. Второй — что не