Прорыв - Константин Градов

Рекогносцировку я вёл сам, четыре ночи подряд, с двумя партиями по очереди, и вёл её по правилам, которые за полтора года не изменил ни разу: сперва промер, потом наблюдение, потом проверка промера другими людьми.

Проволока стояла в четыре ряда на кольях, местами на рогатках, и стояла давно: трава под нею была нехоженая, а колья кое-где подгнили у земли.

Позиция, стоящая с прошлой осени, — вещь двойная. С одной стороны, она обжита, укреплена и пристреляна. С другой — в ней всё известно и самим её хозяевам, и оттого они ленивы: за четыре ночи мы трижды подходили к самой проволоке и трижды уходили, не будучи замечены.

На третью ночь Шадрин привёл пленного.

Пленный был не разведчик и не наблюдатель, а простой телефонист, вышедший чинить провод не туда, куда следовало, и взяли его без единого выстрела.

Ничего военного он не знал.

Но при нём была сумка, а в сумке, вместе с инструментом и хлебом, лежала печатная тетрадка в четырнадцать страниц.

Тетрадку я велел перевести немедля.

Переводил унтер-офицер из пополнения, из немцев поволжских, по фамилии Штальбаум, и переводил он до утра, а я сидел рядом и слушал.

Тетрадка была наставлением. Германским наставлением о том, как обороняться против русской атаки на укреплённую полосу.

Издано в июле сего года, для войск.

Первые восемь страниц не сказали мне ничего нового: артиллерия, фланкирующий огонь, вторая линия, контратака во фланг — всё то, что я знаю с пятнадцатого года не по книжке.

А потом Штальбаум дошёл до девятой страницы и стал читать медленнее.

Там было сказано, что за последние месяцы противник — то есть мы — на некоторых участках изменил образ действий.

Что атака ведётся теперь не сплошной волной, а группами по узким проходам, заранее промеренным.

Что проходы обозначаются вехами и что цепь идёт с интервалом, отсчитывая шаги.

Что перенос огня производится по времени, а не по сигналу.

Что взятый участок немедленно перестраивается на оборону в обратную сторону, вместо развития успеха.

И что против такого образа действий следует: во-первых, держать пристрелянными не окопы, а промежутки, где ожидаются проходы; во-вторых, огонь по цепи открывать не в начале движения, а на второй трети, когда группы уже втянулись и не могут ни лечь, ни вернуться; в-третьих — и это было подчёркнуто в самой тетрадке, не мною, — бить не по атакующей цепи, а по её порядку: по счётчикам, по вехам, по связи.

Я велел Штальбауму прочесть это место ещё раз.

Он прочёл ещё раз.

Я сидел и слушал собственные тринадцать пунктов, изложенные чужим языком, в печатном виде, в тетрадке, отпечатанной для войск в количестве, которого я не знал, — и изложенные не для того, чтобы им следовать, а для того, чтобы против них работать.

Штальбаум, дочитав, снял очки и потёр глаза, а потом спросил меня, надо ли переводить дословно или можно своими словами.

— Дословно.

Он перевёл ещё раз, дословно, и во второй раз вышло хуже, потому что в германском языке эти вещи изложены суше, чем я излагаю их по-русски, и от этого делаются страшнее.

Тарабрин, сидевший тут же с карандашом, сделал единственное, что тут можно было сделать.

Он стал записывать.

К утру у нас была своя выписка на полторы страницы: восемь мест, где германская тетрадка называет наши приёмы, и против каждого — то, что из этого следует для нас.

Из восьми пять мы знали и раньше, по июню.

Три были новые, и все три касались не боя, а подготовки: они знали про вехи, они знали про счёт и они знали про перенос по времени.

Стало быть, три вещи из шести, на которых у меня всё держится, для них больше не тайна.

— Отчего вы не злитесь? — спросил меня Штальбаум под утро, свернув тетрадку.

Я и сам не знал отчего.

Разве что оттого, что человек, который два года пишет наставления, не может обижаться, когда наставление пишут про него.

Была, впрочем, и вторая причина, которую я в ту ночь не сумел бы назвать, а теперь назову.

Тетрадка эта была первым за всю войну доказательством, что моя работа существует не только в моей тетради.

Разбор мой разослали по корпусам ещё весной, и я не знаю, читали ли его там. Германское наставление отпечатано для войск, и его читают наверняка.

Выходит, что о моём порядке в германской армии знают лучше, чем в русской, и знают потому, что им это нужнее.

Пленного я велел отправить в штаб дивизии с тетрадкой и с переводом, и приложил записку в четыре строки: откуда взято, что существенно, на что обратить внимание.

Ответа не пришло, и я, признаться, его и не ждал: тетрадка эта касалась не завтрашнего дня и не нашего участка, а того, как воюют вообще, а такие бумаги в горячее время кладут под сукно не по злому умыслу, а оттого, что руки заняты.

Копию перевода Тарабрин снял себе, и она у нас цела.

* * *

Девятого августа, в четвёртом часу пополудни, дневальный доложил, что меня спрашивают.

Я вышел и увидел на дороге, у поворота, стоящую вольно колонну — не строй, а именно колонну людей, пришедших пешком за три версты по жаре и не знающих, куда себя деть: одни сидели на обочине, двое поили лошадь из ведра, а остальные стояли, держа винтовки как держат их люди, которые не на службе и не на отдыхе, а посредине.

Впереди стоял штабс-капитан Пятницкий.

Плечо у него зажило, но левую руку он по-прежнему держал чуть на отлёте; очки были всё те же, с примотанной проволокой дужкой, и нос всё так же облуплен, только теперь не от солнца, а от старого ожога.

За ним стояли двадцать три человека, и трёх из них я узнал в лицо, а одного — по перевязанной кисти, которую он и в июне держал так же.

В июне у него было шестьдесят один.

Числа эти я сложил и вычел прежде, чем поздоровался, и не мог не сложить, потому что складывать и вычитать я умею скорее, чем говорить.

Он подошёл, поздоровался и сразу, не заходя издалека, сказал, зачем пришёл.

Пришёл он учиться, и пришёл, как я понял из первых же его слов, не за новым и не за хитростью, а за тем, что уже держал в руках два месяца назад и чего тогда не взял.

Не по