Прорыв - Константин Градов

Он вынул нож и соскоблил обе надписи. Под ними проступили старые карандашные следы, те самые три строки, с которых мы познакомились в мае.

— Напишите мне заново, — попросил он Тарабрина. — Только чтоб человек у бруствера понял, что делать руками.

Тарабрин написал на одной стороне: «Взял — поверни бруствер. Двое выносят, остальные копают». На другой: «Старший выбыл — часы передать сразу. Смена через сорок минут».

Пятницкий прочёл, перевернул дощечку и попросил убрать слово «сразу»: оно не давало ни числа, ни действия. Вместо него поставили «до команды».

Остальные девять он переписывал сам до темноты. Очки всё время сползали, но поправлял он их только между строками.

* * *

Тринадцатого августа я раздал одиннадцать бумаг.

Мысль эта пришла мне на четвёртый день учения, и пришла оттого, что я третью неделю ходил мимо этих одиннадцати человек и всякий раз здоровался, а они всякий раз отвечали.

Сделать я мог одно.

Не крест — креста я им дать не могу, срок вышел двадцатого июля, и дело закрыто.

Написать я могу.

Я взял одиннадцать листов и на каждом написал своей рукой, без единого прилагательного, что этот человек сделал третьего июня: час, место, число саженей, чем занимался, сколько времени пробыл под огнём и чем это кончилось.

Писал я их два вечера.

Списывал не с представлений — представления ушли и не вернулись, — а со своей тетради, где всё это стояло с третьего июня и стояло точнее, чем в любой бумаге, поданной наверх.

Вышло у меня, что из одиннадцати про троих я помню сам, а про восьмерых знаю только по записи; и это, если подумать, и есть главное оправдание тетради.

Внизу — дата, чин, должность, подпись.

Печати у меня своей нет, и я приложил печать команды, которой мы штемпелюем требования на инструмент.

Раздавал не при строю, а по одному, вечером, у себя.

Первым вошёл Ерофеев.

Прочёл, сложил и спросил единственное, что тут стоило спросить.

— Ваше высокоблагородие. А это настоящая бумага?

Я мог ответить ему уклончиво, и он бы принял.

— Нет, — сказал я. — В послужной список это не идёт и никакой льготы не даёт. Это свидетельство от меня, что я видел.

Он подумал.

— Домой послать можно?

— Можно.

— Тогда настоящая.

И ушёл.

Так было с девятью из одиннадцати.

Десятый, рядовой Шибанов, взял бумагу, прочёл и положил обратно мне на стол.

— Не надо, ваше высокоблагородие.

— Отчего?

— Оттого что я про это знаю, и вы знаете, и хватит. А матери показывать бумагу без креста — она станет спрашивать, отчего без креста, и я не сумею объяснить.

Тут возразить было нечего, и я не возразил.

Одиннадцатый был Плахов, тот самый, что держал провод на стыке одиннадцать минут раненый.

Плахов дочитал, вернулся к первой строке, сложил лист вчетверо и спросил:

— А четырнадцать было?

— Четырнадцать.

— Троим-то не отдадите.

— Двоим не отдам. Третий в госпитале, ему пошлю с оказией.

— Тогда напишите и на тех двоих, — сказал Плахов. — Родным пошлём. Мы адреса знаем.

Убиты из четырнадцати были двое, и оба в июле, на пойме: Лыткин — на постановке вешек, Ознобишин — подносчиком на второй ходке.

Я написал той же ночью ещё три бумаги: две на них и одну в госпиталь, Рябинину, который лежит в тылу без ноги с двадцатого июня.

Две отдал Плахову, а он свёл с обозным, у которого была оказия на почту; третью отправил своим порядком.

Это единственная часть всей истории с наградными, которая кончилась хорошо, и придумал её не я.

* * *

Четырнадцатого пришла сводка, и в сводке была Румыния.

Румыния объявила войну Австро-Венгрии.

Читали это вслух, как читают всякую большую новость, и разбирали до вечера, и разобрали, по обыкновению, неверно.

Разбор шёл у второй партии, у костра, и я слушал его со стороны минут двадцать.

Один доказывал, что румын много и что они пойдут с юга.

Другой возражал, что если бы много, то они пошли бы в прошлом году.

Третий сказал, что румыны — народ богатый и что у них хлеб, и что теперь хлеб пойдёт к нам.

На этом сошлись все, и разговор перешёл на хлеб.

В команде решили, что теперь австрийцу конец и что войне до Рождества.

Тарабрин, послушав, сказал мне вполголоса, что у румын, сколько он слышал, армия большая, а винтовок старых, и что кормить эту армию теперь нам.

Я склонен думать, что прав Тарабрин.

Из штаба дивизии в тот же день пришло распоряжение, из которого следовало, что нам от румын не легче, а тяжелее.

Три дня подряд у нас забирали то, что мы уже получили. Двенадцать подвод из тридцати, одну сапёрную полуроту из двух и половину рабочей партии — сто человек из двухсот.

Куда — не сказано.

Шестнадцатого вернули полуроту, семнадцатого — рабочих. Подвод не вернули.

Семнадцатого августа, в одиннадцатом часу, меня вызвали в штаб дивизии, и там мне назвали число.

Восемнадцатое.

Не «в ближайшие дни» и не «по особому указанию».

Завтра.

Артиллерийская подготовка с четырёх утра, атака по готовности, но не позднее восьми; сводной особой команде — проделать проходы на участке в четыреста саженей и обеспечить движение двух полков первого эшелона.

Я вернулся в расположение в первом часу дня и до трёх писал расписание.

Четыреста саженей фронта. Шесть партий. Двенадцать проходов по двадцать шагов, считая по два прохода на роту первого эшелона.

Артиллерия бьёт проволоку с четырёх до семи. Первая и вторая партии выходят к проволоке в шесть сорок, под свой огонь, с отсечкой в сто саженей.

Проверка проходов руками — с семи до семи двадцати.

Вехи — до семи сорока.

Счёт и связь — Тарабрин, от начала.

Закрепление — партия Зотова входит на взятое третьей, не позже двадцати минут после занятия первой линии, и входит со своим инструментом, а не с тем, что найдёт.

Расписание вышло на две страницы и было переписано в семи видах: по одному каждому старшему партии и один мне.

Пятницкий со своими уходил в тот же вечер, к себе, на свой участок, в трёх верстах левее, и уходил с явным сожалением, потому что шестой день учения обрывался на середине.

Прощаясь, он сделал вещь, которой я от него не