"Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 - Генри Крейн

— Прости?

— Я говорю, очень хорошо, что у тебя сейчас нет никакого мнения обо мне. Вот принимай мое предложение, выходи за меня замуж и тогда узнаешь, какой я сейчас на самом деле. Что тебе мешает сделать это? Ты лучше познакомишься со мной.

София рассмеялась.

— Один раз я это уже слышала…

СиСи непонимающе наморщил брови.

— Когда же это такое было?

Она стала задумчиво теребить руками скатерть.

— Это было, когда ты предлагал мне выйти за тебя замуж еще тогда, в первый раз.

СиСи небрежно махнул рукой и слегка комично поморщился.

— София, не забывай, что первый блин всегда комом.

София благодушно рассмеялась.

— Давай будем завтракать.

Она сделала знак рукой официанту, и буквально через несколько мгновений перед ними на столе стояли закуски — паштет из куриной печенки, коктейль из креветок и овощи.

Едва начав трапезу, СиСи вдруг оторвался от еды.

— Кстати говоря, — сказал он, возвращаясь к теме разговора, — ты тоже не видишь себя со стороны. Извини меня, пожалуйста, за такие слова…

— Что я такого делаю? — удивленно спросила она.

— Ты улыбаешься, разговаривая со мной. А говорят еще, что я совсем не смешной.

София рассмеялась.

— Да, это не самая заметная черта в твоем характере. Возможно, пару раз в жизни ты и смог кого‑то рассмешить, но только не меня.

СиСи притворно удивился.

— Во всех Соединенных Штатах, нет ни одного человека, кроме Иден, кому бы я позволил смеяться над собой.

И хотя София широко улыбалась, слушая слова СиСи обратил внимание на то, что ее улыбка была какой‑то застывшей, не естественной.

Внимательнее присмотревшись к Софии, он понял, что ее взгляд направлен сейчас не на него, а куда‑то через его плечо.

СиСи не без удивления обнаружил, обернувшись, что за столиком, стоявшим позади него, хмуро наблюдая за его разговором с Софией, сидит Брик Уоллес.

Ченнинг–старший снова повернулся к Софии и с легкой укоризной в голосе произнес:

— Если ты думаешь, что ради меня тебе придется от всего отказаться, то это не так. Поверь мне, София, ты можешь оставить все как прежде.

Она повела головой.

— Неужели я ни от чего не могу отказаться?

Кэпвелл задумчиво пожевал губами.

— Ну, пожалуй, кроме своей квартиры.

София радостно улыбнулась.

Молча сидевший за столиком в углу Брик Уоллес, увидев радостную улыбку матери, нахмурился еще больше. Чтобы не ухудшать себе настроение, он принялся за завтрак. Однако, аппетит совершенно покинул его. Поковырявшись немного в тарелке, он бросил вилку и отвернулся.

Когда Джина вернулась в номер, где она оставила отца и сына Кэпвеллов, СиСи здесь уже не было. Мейсона тоже не было видно.

— Эй, куда вы все подевались? — крикнула она.

— Я здесь, — отозвался Мейсон.

Он был в ванной, очевидно приводя себя в порядок после вчерашнего.

Джина уселась на диван, закинув ногу на ногу.

— Ты еще долго? — крикнула она.

Вместо ответа дверь в ванной комнате открылась и оттуда вышел Мейсон в полурасстегнутой рубашке с полотенцем в руках.

Вытирая лицо, он спросил:

— А почему ты так быстро вернулась?

Джина проигнорировала этот вопрос. Вместо ответа задав собственный.

— Надеюсь, ты обо всем поговорил с СиСи, высказал ему все что думаешь?

Мейсон точно таким же образом не ответил на вопрос Джины.

— Ты получила сообщение для меня? — спросил он, подходя к зеркалу и внимательно разглядывая свое изрядно потоптанное после вчерашнего лицо.

Джина поморщилась.

— Ну, конечно. Тебе звонил какой‑то Кевин Уэлш, сказал, что шлет свои соболезнования и хочет…

Она не успела договорить.

— Можешь выбросить, — равнодушно сказал Мейсон.

Джина вздохнула так тяжело, как будто отказ Мейсона принять соболезнования от некоего Кевина Уэлша больно задевал ее собственные чувства.

— Ну, Мейсон, может быть не стоит так резко, — она пожала плечами.

— Стоит, — буркнул он, не отворачиваясь от зеркала. В разговоре возникла неловкая пауза, которую Джина поспешила заполнить разговором на весьма сильно волновавшую ее тему.

— Ты помнишь, что сказал тебе отец, когда увидел нас вдвоем в этом номере?

Мейсон ответил молчанием.

Это ничуть не смутило Джину, которая вдруг начала тараторить, изображая крайнюю степень возмущения.

— Надо же как быстро СиСи сделал выводы. Представляю себе, что он подумал, когда увидел нас здесь вдвоем… Ты видел, как он посмотрел на меня?

Мейсон продолжал пытливо изучать собственное изображение в зеркале.

На недовольные замечания Джины он отреагировал лишь одной равнодушной фразой:

— Тебе показалось.

Джина с изрядной долей скепсиса покачала головой.

— Ты всегда понимал меня, Мейсон. Я слишком бурно реагирую на все и ничего не могу с собой поделать. Но, поверь мне, каких‑то скрытых мотивов в моих действиях нет.

Кое как пригладив торчавшие в разные стороны вихры волос, Мейсон, наконец, отвернулся от зеркала и подошел к Джине.

Бросив красноречивый взгляд на ее обнажившиеся коленки, он хмуро сказал:

— Я охотно верю тебе, когда ты говоришь, что у тебя нет никаких скрытых мотивов.

Джина обрадованно воскликнула:

— Вот видишь, как мы с тобой близки по духу!

Но Мейсон не разделял оптимистических настроений Джины.

— Твои мотивы находятся целиком на поверхности, как у акулы, — сострил он.

Джина сделала оскорбленное лицо и вскочила с дивана.

— Мейсон, я не собираюсь выступать в качестве конкурентки Мэри. Я ею и раньше не была, а теперь тем более… Даже, если бы хотела… А я хочу.

Последние слова она произнесла с таким томным придыханием, что Мейсон с каким равнодушием не относился к Джине вдруг почувствовал смущение.

Джина могла быть какой угодно распутной, легкомысленной, ветреной, но в привлекательности ей нельзя было отказать.

От таких женщин всегда исходит аромат порока, однако, он настолько сладок, что может очаровать.

Нет, разумеется, Мейсон сейчас не чувствовал никаких подобных эмоций по отношению к ней, однако, ему ни с того, ни с сего стало как‑то не по себе.

Джина, почувствовав его смятение, продолжала:

— Я понимаю, как дурно то, что было между нами. Из‑за этого распался мой брак, тебя выгнали из дома, Мэри отвернулась от тебя и вышла замуж за этого ужасного доктора… Я очень сожалею обо всем этом.

Все ее слова были направлены лишь на одно — снова возродить давно угасший интерес у Мейсона к себе.

Но все красноречие Джины, все