Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Допуск (спецхран)

Запрещенные книги на самом деле читали все, кто этим делом активно интересовался. Потому что они находились в так называемом спецхране. А для того, чтобы попасть в спецхран, нужно было оформить допуск. Разумеется, здесь речь не идет о военной или государственной тайне, а об идеологических секретах. И вот для того, чтобы прочитать таких секретно-запретных авторов, как русские философы начала ХХ века или европейские психологи середины того же века, требовался допуск. Часто – просто письмо с факультета в библиотеку, в котором говорилось, что аспирант такой-то работает над диссертацией на такую-то тему, и поэтому ему требуется такая литература. И вот здесь проходила граница между, скажем так, либералами-радикалами и либералами-оппортунистами. Первые возмущались самим наличием спецхранов и цензуры, а оппортунисты, мудро улыбаясь, говорили: “Ну, цензура, ну спецхраны, надо уметь вертеться. Вот я, например, читаю и Солженицына, и Бердяева, и Адорно, и Фрейда. Что мне надо, всё читаю. Уметь надо!” И кстати говоря, прочность Советского Союза и отчасти ностальгия по Советскому Союзу связаны как раз с тем, что самые активные, деятельные и вообще состоявшиеся люди относились именно к категории либералов-оппортунистов. А проще говоря, к категории тех, которые выживают при любых властях. Потому что знают, кому подмигнуть, кому сунуть конвертик, кому шоколадку, а с кем-то просто и бескорыстно подружиться. И всё у тебя будет безо всяких радикальных перемен в общественном строе.

Достать

Слово-то на самом деле очень старое. “Свадьба слажена совсем, но остановлена затем, что модных колец не достали”. Это, как вы помните, “Евгений Онегин”. Но там модные кольца действительно надо было где-то раздобыть, тем более живя в помещичьей глуши. В наше время слово “достать” было почти что синонимом слова “купить”, если только речь не шла о хлебе и картошке. Всё, что сколько-нибудь выходило за рамки ежедневного общедоступного набора, надо было доставать, то есть прилагать целый рад усилий, описанных в предыдущей статье: улыбаться, дружить, входить в доверие, давать взятки, обмениваться услугами.

Дубленка

Пожалуй, самый вожделенный вид зимней верхней одежды. Дубленки привозили, дубленки шили, дубленки перепродавали. Я сам носил дубленку, купленную по случаю у известного сценариста.

Году этак в 1975-м я услышал от одной женщины (речь шла о ее подруге): “Она, понимаешь ты, бобра ищет”. Я примерно догадывался, что она имеет в виду, но на всякий случай уточнил: “А бобер – это кто?” Эта женщина сказала: “Ну ты что, сам не понимаешь? Солидный такой мэн, в дубленке и на «Жигулях»”. Боже, как быстро меняется стиль. Уже в 1990-е, то есть через 15–20 лет, мэн в дубленке и на “Жигулях” превратился в нечто комически-отсталое.

Е

Единогласно – единодушно

В СССР единогласность была особой ценностью. Там, где единогласности чисто технически не удавалось добиться, писали “единодушно”. Особенно, если дело касалось важных партийно-государственных дел. Никогда не могли написать 95 процентов “за”, 5 процентов “против”, решение принято. Вот именно в таких случаях и писали “единодушно одобрено”.

Ж

Жучок

Жучком назывался медный провод, который вставляли в электрическую пробку-предохранитель, когда сгорала нить из легкоплавкого металла. Тогда и говорили: “Пробки перегорели” (из-за скачка напряжения или чрезмерной нагрузки, когда одновременно включали электроплитку, пылесос и обогреватель). С жучком пробки работали безотказно, но главную свою функцию переставали выполнять: не предохраняли проводку от перегрузок. От этого случались пожары.

Но жучок – это еще и человек. Беговой жучок – тот, кто уговаривает сделать ставку на верную лошадь. Чаще всего врет. А если не врет, то ему нужно заплатить столько денег, что выигрышем не окупишь. Книжный жучок – спекулянт. Доставал дефицитные книги и продавал их, часто приносил домой. Вообще же слово “жук” или восхищенное “жучила, жучище” относилось почти к любому хитрому и ловкому человеку: “Ну ты жук!”

З

За себя и за того парня

Это движение возникло через год после того, как я окончил университет. Хотя сама песня на стихи Роберта Рождественского с этими словами появилась в 1971 году: какой-то парень погиб на войне, а вот я теперь живу как бы за себя и за него. Лирика и философия! Но партийно-комсомольские органы не дремали и придумали такой, как говорили в те времена, “почин”. Молодые рабочие включали в свою бригаду еще одного человека. Иногда это был реальный павший герой, с фамилией и биографией, а иногда просто так, чисто символически. Короче говоря, речь шла о том, чтобы люди выполняли лишнюю работу бесплатно. Выражение “За себя и за того парня” тут же приобрело иронический характер. Работать “за того парня” значило бесплатно мешки ворочать. А за столом человек мог потребовать себе дополнительную стопку водки, сказав: “А это – за того парня”.

Забота партии о благе народа

Главный тезис советской пропаганды. Партия не только “наш рулевой”, но и наша нянька и кормилица. Но тут была странная диалектика: в партии состояло 18,5 млн человек, и больше половины – самый что ни на есть народ, рабочие и крестьяне. То есть они сами о себе заботятся? Или партийный народ заботится о беспартийном народе? Ни то, ни другое неверно. Ибо партия – это не сумма рядовых или руководящих членов. Партия – это некая мистическая, надмирная сущность, которая только частично воплощается в фигуре конкретного коммуниста хотя бы и самого высокого ранга. Поэтому фразы “Работники литературы и искусства, теснее сплотимся вокруг Коммунистической партии и ее Центрального Комитета!” или “Партия учит”, “Партия торжественно провозглашает” – тоже следовало понимать мистически. Или лучше никак не понимать. Просто не обращать внимания.

Завтрак туриста

Консервы из перловки с добавлением небольшого количества мясного фарша. Самая дешевая и невкусная еда на свете. Тоже инструмент насмешки: “А это что за завтрак туриста?” – морщился человек, видя какую-то кошмарную закуску.

Загнивающий капитализм

Начиная с конца 1940-х и до самой перестройки народу объясняли, что капитализм загнивает. Объясняли подробно. В спектаклях, газетах и статьях, научных и художественных фильмах. Народ на это отвечал анекдотом: “Был за границей. – Как там капитализм? Загнивает? – Да! Но какой запах!”

Трындеж про загнивающий капитализм шел на фоне роста импорта французских курочек, австрийских сапожек, кофточек, брюк и прочего ширпотреба, а также кормового и пищевого зерна, которое ввозилось в СССР с каждым годом всё больше. Объяснить это уже было никак невозможно, и тогда умные люди (то есть доценты и