Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

соседями. Бывало, насмерть ссорились. Я слышал про коммунальных диктаторов, диктаторш, точнее говоря. “Есть у нас такая соседка, – жаловалась мне подруга, – так мы все по комнатам сидим и носа высунуть боимся, а она ходит, каблуками топает и орет – то в коридоре грязно, то в ванной кран не завернули, то в сортире лампочка горит”. Интересно бывает почитать или послушать людей, которые не то, чтобы тоскуют по коммуналке, но все-таки вспоминают о ней с теплотой и симпатией. Впрочем, может быть, люди тоскуют по своей молодости, по силе чувств, свежести переживаний. Какой-то аргентинский миллионер приехал в Европу, попал на экскурсию в Аушвиц и вдруг разрыдался: “Это были лучшие годы моей жизни”.

Комсомолец

Говорят, что комсомольцами в Советском Союзе были все. Это неправда. Комсомольцев был 51 процент молодежи, то есть чуть больше половины. Но зная, что такое советская статистика, легко себе представить, что комсомольцев могло быть чуть меньше половины. Сколько точно, вам все равно никто не скажет. Откуда же такое впечатление? Потому что студенты практически все были комсомольцами. Считалось, что это непременное условие поступления в вуз. Например, на нашем филологическом факультете, где в мои годы одновременно учились больше тысячи человек, на всех курсах был только два не комсомольца – Асмус и Якобс. Валя Асмус – это мой однокурсник, ныне протоиерей, а Якобс и вовсе какая-то девушка.

Копировальная машина “эра”

Это был советский ксерокс. “Эра” стояла в комнате за металлической дверью, запертой на какие-то сумасшедшие замки. Войти в эту комнату даже самый доверенный человек не мог. Разговор с оператором шел через маленькое квадратное окошечко. В окошко нужно было просунуть книгу или машинописный текст и бумагу, а может быть, даже две бумаги. Одну так называемое отношение от начальника: “Прошу скопировать такие-то страницы такой-то книги для таких-то нужд”. И отдельная бумажка из спецотдела, он же первый отдел: “Копирование разрешаю” – и число, подпись, печать.

Кофе растворимый

Он считался престижнее вареного, потому что дефицит. Бывало, в гостях гостеприимная и щедрая хозяйка спрашивала: “Вам кофе в кофейнике? Или по-восточному, в джезве (то есть в турке)? Или… Или растворимый?” Только очень нахальные и неделикатные люди просили растворимый.

Красный уголок

Не путать с красным углом в крестьянской избе, где висели иконы. Красным уголком называлась комната в домоуправлении или в каком-то еще мелком и мельчайшем учреждении, где висели портреты Ленина и текущих руководителей партии и государства, на столе лежала подшивка газеты “Правда”, в шкафу стояли разрозненные тома сочинений то ли Ленина, то ли Брежнева, и рядом с ними – несколько коробок с шахматами, шашками и домино. В красном уголке заседала партгруппа и проводили время случайно забредшие туда пенсионеры.

Культорг

На эту должность стремились попасть все. Чем занимается комсомолец Иванов? – Культорг. Делать не надо ничего, разве что пару раз вывесить объявление о том, что в студенческом Доме культуры состоится новогодний вечер. Но зато ты занимаешься общественной работой, а это очень важно для характеристики.

Купюры и деньги

Рубль был желто-бежевого цвета. Кроме слова “рупь” он назывался “дуб”, особенно если речь шла о крупной сумме: сто дубов. Если же сумма была скромная, назывался “рваный”. Например: “Сколько стоит? – Четыре рваных!” Иногда – “деревянный” или “кожаный”, в противоположность металлическому рублю, который назывался “железный” или “лысый” (из-за портрета Ленина).

Трешка, или трояк, – серо-зеленого цвета. Пятерка – синяя, иногда она так и называлась – “синенькая”. Десятка – красная, называлась “красненькая”. Двадцать пять рублей – фиолетового цвета, прозвание “четвертак”, “четвертной”. Остальные купюры редко оказывались в руках простого человека, поскольку средняя зарплата была примерно 120–150 рублей. Пятьдесят рублей – светло-зеленая купюра, без особого названия, иногда “полтинник”. Сто рублей – коричневая, “стольник”, “стоха”, а также иногда “косая” (в память о совсем старых советских сторублевках с косыми цифрами) – или “катенька” (в память о дореволюционной банкноте с портретом Екатерины II (анекдот 1970-х: “Девушка, как вас зовут?” – “Катенька!” – “А вашу подружку?” – “Две катеньки!”)

Советские деньги были двух категорий. 10, 25, 50 и 100 рублей – это были “билеты Государственного банка СССР”, на них было написано, что они “обеспечиваются золотом, драгоценными металлами и прочими активами Государственного банка”. А вот рубль, трешка и пятерка назывались “Государственные казначейские билеты”, которые “обеспечиваются всем достоянием Союза ССР и обязательны к приему на всей территории Советского Союза во все платежи для всех учреждений, предприятий и лиц по нарицательной стоимости”. В обычной жизни это различие не имело никакого значения. Но была такая легенда. Якобы академик Сахаров однажды пришел в магазин “Березка” (где цены были обозначены в рублях, но платить надо было чеками Внешторгбанка, в народе – сертификатами), набрал всякого товара рублей на двести, а в кассе стал расплачиваться именно “казначейскими билетами” – пятерками, трешками и рублями, а на все крики спокойно возражал: “Этот магазин – советское учреждение? Он находится на территории СССР? Нарицательная стоимость в рублях? Видите, здесь на деньгах всё написано!” Директор магазина позвонил в КГБ, и чекисты велели товар отпустить, и Сахарова тоже.

Сейчас говорят, что деньги в СССР ничего не решали. Расхожий аргумент: можно было иметь миллион, а всё равно работать счетоводом и всю жизнь трусливо хранить этот миллион в чемодане. Увы или к счастью, это было совсем не так. Образ подпольного миллионера Корейко и неудачника Остапа Бендера – это карикатура. Наличие денег в СССР решало очень много.

Кстати, насчет “работать счетоводом” – тут своя тонкость. В СССР, как мне говорили, было около миллиона фальшивых рабочих мест: человек числился на скромной должности, а зарплату отдавал начальству. Было такое выражение: “Найти надежное место, куда положить трудовую книжку”. Зачем? Чтоб заниматься каким-нибудь полулегальным бизнесом, не боясь, что тебя “привлекут за тунеядство”, то есть накажут как не работающего.

Подпольные миллионеры (большинство из них было, как выражался Достоевский, “стотысячниками”) жили вполне комфортно, соблюдая известные правила. Не говоря уже о людях, которые официально получали высокие зарплаты и гонорары. В СССР лишние деньги сразу резко повышали качество жизни. Даже на небольшие, но бо́льшие, чем средняя зарплата, можно было:

– покупать не “Московскую” водку за 2,87, а “Столичную” за 3,12, а то и коньяк “Арарат” три звездочки (за 4,12, а потом и за 8,12), портвейн не “Три семерки”, а “Массандра”, а то и “Мускат Красного Камня”. На закуску брать не плавленый сырок за 15 копеек или не колбасный сыр за 1,80, а “Российский” за 3,00, а то и швейцарский за 3,90. Колбасу не ливерную