Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

– шить костюмы в ателье. Покупать модные шмотки у фарцы или, если вы такие законопослушные, – в комиссионных;

– курить не “Приму” за 14, а “Яву” за 30 и даже за 40 копеек, а если папиросы – то не “Беломор” за 22 копейки, а “Спутник” или “Богатыри” за 50, а то и любимую сталинскую “Герцеговину” за 70 копеек пачка;

– ездить на такси или на леваке, а когда таксисту “неохота назад порожняком” или “извиняюсь, в парк идет машина!” – сразу весело: “Шеф! Два счетчика!” На поездах – ездить не в плацкартном вагоне, а в купейном или даже в спальном, двухместном (сокращенно “СВ”).

А если деньги большие – то кооперативная квартира или “обмен с доплатой”. Купить старую дачу и отремонтировать. Заиметь машину (было много способов обойти очередь – за деньги, разумеется). Снимать хорошую квартиру на отдыхе у моря, если нельзя достать путевок. Фотоаппарат – не “Смена” (12 рэ), а “Старт” (120 рэ) или, если вам по душе большой формат – не “Любитель” (20 рэ) а “Салют” (400 рэ). Радиоприемник – не “Минск”, а “Ригонда”, проигрыватель не “Юность”, а “Арктур”.

В СССР была система УХЛУ (“Управление хозрасчетных лечебных учреждений”) – то есть платная медицинская помощь хорошего качества, от опытного врача до знаменитого профессора. Хотите, чтобы профессор приехал к вам на дом? Не более 20 рублей.

Ну и так далее. Помощь по дому – от постоянных домработниц до уборщиц из фирмы “Заря”. Еще – репетиторы для подготовки школьников к экзаменам в вузы. За музыкальную школу, детский сад и пионерский лагерь для ребенка надо было платить вполне официально.

Другое дело, что не надо было слишком нагло демонстрировать свое богатство, орать в ресторане: “Шампанское на все столы!” – но ведь это и при капитализме не рекомендуется. Не было в СССР никакого “равенства в бедности”. Бедность была, а равенства не было.

Кухня интеллигентская

Скорее фигура речи. Считалось, что интеллигенция сидит на кухне, пьет чай или водку и рассуждает о том, когда и, главное, как всё это кончится. Читают Солженицына, перепечатывают Бродского, рассказывают о знакомых диссидентах и при этом яростно курят.

Кухня коммунальная

А это совсем наоборот. Если в интеллигентской кухне собираются единомышленники и интеллектуалы, то на коммунальной кухне глупые и злые люди постоянно ссорятся друг с другом. Тоже, кстати говоря, устойчивое словосочетание. Где-нибудь на кафедре или даже на ученом совете может начаться горячий и переходящий на личности спор, и кто-то самый умный и хладнокровный скажет: “Товарищи, хватит! Мы же с вами не на коммунальной кухне”.

9. Коля мастеропуло

Мы познакомились на вечеринке, проще говоря, на пьянке у Левы Бруни – на Масловке, в мастерской его отца, художника Ивана Бруни, с которым дружил еще мой папа и которого я прекрасно помню – его самого и собаку Чуну, охотничью лайку. Бруни – двухвековая художественная династия, но это так, к слову.

С Левкой я дружил давно, но как-то очень прерывисто, время от времени. Левка Бурин из папиного рассказа “Синий кинжал” – это как бы он, но именно как бы, просто по сходству имени, потому что мы в одной школе не учились. Левка во французской спецшколе, а я – в обыкновенной. Раза два или три он приходил ко мне на Каретный Ряд.

Один раз он ко мне зашел, чтобы вместе идти в Пушкинский музей на выставку современного французского художника Фредерика Лонге. Вдруг начался сильный дождь, и мои родители запретили нам выходить из дому: дети промокнут. Я от возмущения просто разревелся, хотя мне было уже двенадцать лет. Левка смотрел на меня с некоторым недоумением – большой уже мальчик, а так ревет. Однако мой рев возымел действие, и нас пустили под дождь, даже дали какие-то деньги на буфет.

Когда мы пришли в музей, оказалось, что этот Лонге – всего лишь адепт знаменитого городского и речного пейзажиста Альбера Марке, а выставку ему устроили потому, что он – правнук Карла Маркса. Но Лонге нам понравился больше, потому что сочнее, ярче, а Марке – какой-то пепельно-блеклый, перламутровый.

Интересная тогда была жизнь. В ясную солнечную погоду меня выпускали гулять на два-три часа, совершенно не заботясь о том, куда я пойду. А вот пойти с товарищем, сыном знакомых, в музей – могли запретить, потому что, видите ли, дождик идет.

Потом мы с Левкой почти не общались, но вот примерно году в 1970-м встретились, разговорились, он пригласил меня к себе. Как всегда, дым коромыслом, мальчики-девочки, и в сортире сломанный унитаз, точнее говоря, неработающий бачок, рядом большое ведро с черпаком и плакат вот с таким стихом: “Возьми ведро, как дед твой, как прапрадед, залей свой кал, как делал весь народ. Культурный человек, я верю, не нагадит, а если и нагадит – уберет”.

Все говорили, что вот сейчас придет Колька Мастер. “Мастер придет, Мастер опаздывает”. Я уже заранее проникся интересом и уважением к этому человеку, которого все хором называют Мастер. И вот он пришел наконец. Небольшого роста, очень крепкий и мускулистый, прямо сквозь рубашку видно. Руки с плоскими пальцами и широкими ногтями, вокруг которых была въевшаяся – сначала мне показалось, что грязь или масло машинное, или металлическая стружка, и поэтому я на минутку подумал, что он действительно мастер в слесарном смысле слова. Но потом тут же с первых двух фраз я понял, что он художник, и что это краска. Он был смуглый, с тонким, маленьким, чуть курносящим носом, с темными волосами и небольшими залысинами, несмотря на то что ему тогда было самое большее двадцать пять лет. Еще на нем были темные очки в тонкой оправе. Рассмотрев его повнимательней, я понял, что очки у него из-за синяка под глазом – он подрался. Это прибавило уважения и интереса. Мы оказались за столом рядом и как-то слово за слово разговорились. Он представился: “Никос, – сказал он. – Ну, в смысле, Николай. Фамилия Мастеропуло. Я грек, если что, по отцу. Отчество Панайотович”. – “Ага, – сказал я. – По отцу грек, а по маме?” – “А по маме еврей”. – “Ну значит, точно русский!” Все, кто слышал наш разговор, засмеялись. Мне чуточку странно стало, что он так сам подробно о себе всё рассказал.