Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Но парнем он был очень веселым и симпатичным. В конце вечера он вдруг подошел ко мне и сказал: “А у меня дома есть коньяк. А вот закуски совсем нет. Хотя нет, кажется, есть банка черемши маринованной. Как думаешь, коньяк под черемшу пойдет?” – “Еще бы! – обрадовался я. – Класс, супер, годится”. Но приятнее всего мне была, конечно, не перспектива нажраться до полного поросёнства, а то, что этот очень милый, неглупый и, наверное, талантливый человек, художник (для меня слово “художник” всегда означало “талант”) вдруг ни с того ни с сего позвал меня к себе в гости. Тем более что жил он почти совсем близко от моего дома, то есть от Каретного Ряда, по адресу Каляевская, 20.

Это был деревянный дом в полтора этажа. Да, именно в полтора – так-то это был большой деревянный одноэтажный дом на высоком фундаменте, но сзади была длинная закрытая лестница, которая вела как бы в мезонин, как бы в антресоли, то есть это не был полноценный второй этаж – потолки там были низкие. Зато эта антресольная квартира была очень большая, фактически во весь размер этого немаленького деревянного дома. Большая, но какая-то нелепая. Когда я поднялся по лестнице и Колька открыл дверь, то мы попали в очень большую, может быть, двадцать метров, комнату, которая оказалась кухней. Там была газовая плита, кухонный стол, а сбоку еще небольшой стол для обеда. Налево была дверь в сортир. А еще рядом с этой дверью, совсем круто налево, была маленькая комната, десять метров в лучшем случае. С низкими потолками, крошечным окошком, с узкой кроватью и письменным столом, к этому окошечку придвинутым. А на стене напротив кровати были книги и старый проигрыватель. Это была Колькина комната. “А что там дальше?” – спросил я, выйдя из этой каморки и показывая еще на одну дверь. “Да ладно! – сказал он. – Давай, садимся, выпьем”. И достал огромную, чуть ли не двухлитровую банку, в которой на самом деле была маринованная черемша.

Но мне все-таки было интересно, что там дальше. “Хорошо, – сказал он. – Дальше еще три комнаты. Гостиная, которой никто не пользуется, дальше проходная Люсина и в самом конце материна, но в материну я тебя не пущу. Она не любит, когда туда заходят”. Маму его звали Лариса Яковлевна, она была доктор медицинских наук, невролог. А Люся была неизвестно кто. То есть – мне неизвестно, а Колька, наверно, не хотел рассказывать и говорил: мамина ученица, младшая подруга, помощница, в общем, сам понимаешь. Я не понимал, но не хотел вдаваться. Кстати, эту Люсю я несколько раз видел, потом и Колькину мать тоже, и мне казалось, что эта Люся ей если не дочь, то по крайней мере, племянница. Но может быть, это только казалось. Я любил рисовать в уме сложные узоры семейных тайн.

Мы выпили всю бутылку коньяка, а черемши полбанки все-таки оставили.

Колька заканчивал Строгановское училище. А еще у него был брат Алексей. Близнец. Похож просто до невероятия, и главное, так же подстрижен, такие же темные волосы с залысинами, такой же нос, такие же руки и такие же рельефные мускулы. Он как раз оканчивал медицинский институт. Мы с ним тоже потом познакомились, подружились.

* * *

Очень скоро Колька стал едва ли не ближайшим моим другом, тем более что старая моя дружба с Андрюшей Яковлевым начала потихонечку угасать, хотя продолжалась еще довольно долго.

С Колькой мы проводили много времени за странным занятием – просто слушали музыку. Я приходил к нему, мы болтали о том о сем, часто при этом выпивали, а потом Колька говорил: “Ну что, давай нашего, вечного, бессмертного?” – “Давай”, – говорил я, и Колька ставил на свой проигрыватель восьмую сонату Бетховена. Это была наша с ним самая любимая музыка. Именно восьмая. Притом что все остальные, столь же знаменитые, четырнадцатая и двадцать третья, тоже очень хороши, мы тоже их, бывало, слушали, у Кольки был неплохой подбор всякой музыкальной классики, но восьмая нас почему-то трогала сильнее всего. “Вот это вся жизнь, – говорили мы друг другу. – Да, вся жизнь”. Почему именно так, почему именно восьмая, с ее этим вроде бы легкомысленным, но при этом беспредельно драматическим, каким-то фатальным мотивом в начале, который потом снова возникает в финале, сплетая игривость с трагедией, – почему-то именно она была “нашим всем”. Кроме этого мы, конечно, читали стихи и главное, обсуждали картины.

Колька был очень талантливым художником. Прежде всего – прикладником, скульптором малых форм. Керамистом. Он изобрел потрясающую вещь – делал эмали не перегородчатые, а как бы живописные, напылял на медную доску какие-то одному ему ведомые вещества и минералы, потом отправлял это в печь, и оттуда выходила потрясающая – по-моему, не имеющая аналогов – живопись. Живопись расплавленной эмалью. Кроме того, он был интересный живописец маслом, причем двух типов; он делал пастозные колористически напряженные натюрморты маслом на холсте, но при этом, как бы развлекаясь, создавал такие, как он сам выражался, прописулечные, в духе старых мастеров, весьма натуралистические портреты. У меня есть один такой мой портрет. Кроме того, он делал декоративное оформление больших пространств. Я помню, как он делал эскизы металлических панно для стен станции метро “Беляево”. Прекрасно помню огромные, развернутые на полу его просторной мастерской, листы бумаги, на которых в масштабе 1:1 были изображены эти древнерусские мотивы. Но в справочниках почему-то указаны другие авторы; не знаю, в чем там дело. Еще он оформлял вестибюли станций “ВДНХ” и “Ботанический сад”.

Уже в совсем зрелые годы он стал заниматься мозаикой. Это были мозаичные абстракции, тоже очень красивые, чем-то похожие на его живописные эмали. Но – абстракции, и это, на мой вкус, их слегка портило. Почему? Потому что делало похожими как бы на натуральный камень. Мы же часто видим совершенно натуральный камень с прожилками и вкраплениями. Тут возникала путаница восприятия, неясно было, что это перед нами – произведение искусства или просто отполированный спил породы. А совсем под конец жизни (увы, Коля очень рано умер) он стал заниматься классической византийской мозаикой. Работал для храмов в России и главным образом в Греции, где и прожил некоторое время.

Коля не был стихийным талантом. Он всё время размышлял, штудировал, изучал искусствоведческие трактаты, торчал в музеях и время от времени мог огорошить меня таким вопросом, например: “Вот скажи, старик, как ты трактуешь золотой фон?” Или еще пуще: “Вот если говорить про обратную перспективу, кто, по-твоему, прав, Флоренский, Жегин