Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

* * *

Однако эта глава все-таки не о девушках, а о Коле Мастеропуло. Расскажу, как он мне кино рассказывал. Да, да, именно рассказывал!

Новое зарубежное кино в старые советские времена можно было увидеть только на Московском кинофестивале, раз в два года. Или на разных закрытых спецпросмотрах. Коля через каких-то подружек достал пропуск на просмотры аж в Госкино СССР. Там новое иностранное кино показывали чуть ли не раз в неделю. По два-три фильма за присест. Он, конечно, не всякий раз туда ходил. Но примерно раз в месяц он приходил ко мне в гости и говорил, что за отчетный период посмотрел шесть фильмов.

Сначала он рассказывал, о чем они. Примерно так, как в “Декамероне” Боккаччо перед каждой новеллой курсивом дается ее конспект. Рассказывал кратко, но внятно. Тема, идея, действующие лица, характеры, интересные фабульные развороты, особенности режиссуры и общая оценка. Выслушав краткие содержания шести фильмов, я выбирал, к примеру, два. Тут он начинал уже подробный рассказ.

Пересказ фильма занимал у него минут сорок. А то и час. Это было настоящее представление. Театральное действо. Он описывал интерьеры и пейзажи, он напевал музыку, он развивал сюжет, нагнетал эмоции голосом и жестами, и главное – он изображал героев, он по-настоящему играл за них! Он даже вскакивал с места и бегал по комнате, если надо было. У меня было полное впечатление, что я посмотрел отличный фильм. Именно посмотрел, своими глазами. Я даже, бывало, сам рассказывал об этих фильмах друзьям. “Где смотрел?” – завистливо спрашивали они. “Да так, был случай”, – уклончиво отвечал я.

Через много лет я впервые посмотрел “Диллинджер мертв” Марко Феррери. С первых же кадров я понял, что этот фильм уже видел. Точно видел. Давно видел. Но где, когда? Потом, в самом конце, когда яхта уплывает, когда ее по-детски разрисованные паруса тают в золотом небе, я вспомнил – Коля мне его рассказывал.

10. Похороны отца

Меж тем папа чувствовал себя всё хуже и хуже. Вначале, года три-четыре назад, когда у него случился первый микроинсульт, все печальные перемены – в походке, в разговорах, в настроении, даже в выражении лица – шли так медленно, что мы с мамой их почти совсем не замечали. Неловкость? Он и пять лет назад мог нечаянно опрокинуть чашку, уронить вилку на пол. Забывчивость и рассеянность? Он всегда был забывчив, он в самые лучшие годы, бывало, говорил мне: “Напомни телефон Юры Нагибина! Да, и куда я дел очки?” Раздражительность? Он с молодости был вспыльчив. То ли это на самом деле было не очень заметно, то ли мы успокаивали себя. Делали вид – сами перед собой притворялись, – что всё хорошо.

Но потом начались бесконечные походы к врачам, больницы, санатории, визиты врачей, в том числе знаменитых профессоров. Профессора вздыхали, на слезные мамины вопросы отводили глаза и порой даже отказывались от гонорара.

* * *

Родители были против моей женитьбы на Кире. Особенно мама. Папе было уже всё равно – да, именно так. Всё было ему одинаково неинтересно. А мама буквально до последнего дня меня отговаривала. По ее наущению мои друзья приходили меня отговаривать: Андрюша Яковлев, Алик Анатолев, Коля Мастеропуло. Мама даже вызвонила моего школьного друга Андрея Чернышева. Но я уперся.

Папа был то ли в больнице, то ли в санатории, когда у нас с Кирой должна была быть свадьба. Мама говорила, что надо перенести, дождаться его возвращения, выздоровления – но, наверное, произнеся это слово, вспомнила, что говорили врачи: выздоровления не будет. Поэтому она вдруг сказала: “Давайте уж как наметили, чего тут ждать”. Свадьба была очень маленькая, скромная, человек десять, включая молодоженов. Тем более что родителей Киры тоже не было – ее папа работал за границей. Вместо свадебного путешествия мы поехали на нашу дачу. Утром пошли гулять в лес по сырому мартовскому снегу, на тропинке проломили наст, промочили ноги. Вернулись в Москву к вечеру. На дачу ехали на такси, обратно – на автобусе. По дороге к автобусу нас подхватил и подвез на машине сосед, точнее – соседский дачник, математик и популяризатор Яков Хургин, автор знаменитой книги “Ну и что?”.

Мы поехали каждый к себе домой – я к маме, Кира к бабушке.

Но я все равно был счастлив.

Папа приехал из санатория буквально на пару недель; скоро его снова положили в больницу. Мы с Кирой поехали его навещать. Помню, он обнял ее и расцеловал.

На обратном пути мы почему-то долго шли пешком. Было сухо и по-весеннему тепло, но не жарко. Обоим было грустно. “Multis de causis”, как говорил Юлий Цезарь – “по многим причинам”… Мы оба понимали, что из нашего брака ничего хорошего не получится. Ну и визит в больницу к безнадежно больному тоже не прибавлял веселья. Мы долго молчали. Потом Кира то ли сказала, то ли спросила: “Но ведь он же выздоровеет…” Я ответил: “Нет!” – “Зачем ты так сказал?” – “Я просто это знаю”.

Я боялся, что он не выйдет из больницы, я боялся, что он умрет сегодня или завтра, но его через несколько дней выписали, и мне даже показалось, что он стал бодрее. Но это продлилось меньше недели.

* * *

Папа умер от инфаркта 6 мая 1972 года. Две минуты – и всё.

Это был очень неудобный день для смерти, и тем более для похорон – между 1-м и 9 Мая. Все празднуют, все пьют, ни от кого толку не добьешься. Мама организовывала панихиду и пыталась выбить место на хорошем кладбище. Удалось только договориться перед самым 9 Мая, но участок еще не выделили, поэтому были не похороны, а кремация.

* * *

Восьмого мая мы сидели у нас на кухне. Папин любимый троюродный брат Миша Аршанский уже приехал из Ленинграда. Вдруг Лев Копелев пришел – большой, бородатый, громкий. Он сказал: “Сегодня в Москве было пять обысков!”

Кира до этого не знала, кто такой Копелев. Ничего удивительного – у них были разные филологические специальности, а с диссидентством она была плохо знакома. Хотя Солженицына, разумеется, читала. Я сказал ей: “Этот человек – знаешь кто? Это Лев Рубин из «Круга первого», то есть прототип”. Кира шепнула: “Мой папа меня бы убил, если бы узнал, что я сидела и пила чай с таким человеком!”.

Ее папа был, как тогда