Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Про него почему-то шептали, что он побочный и брошенный сын знаменитой Надежды Надеждиной и, значит, внук Александры Яковлевны Бруштейн. Он был поэт-сатирик. Помню его чудесную эпиграмму: “Кто может с Буниным сравниться по стилю и по языку? Сам Юрий Казаков дивится способному ученику!” Лысый, носатый, очкастый, очень милый и веселый. Через месяц примерно мы собрались захоранивать папин прах. Алик Рейжевский вызвался съездить в крематорий. “Я в портфель положу и привезу прямо на кладбище эту… ну, эту петрушку”, – сказал он про урну с прахом. Я был уверен, что мама не заметила. Но она заметила и потом напомнила мне: “Какое неуважение! А ведь Алик был нашим другом!” – “Он и остается нашим другом, – нехотя возражал я. – Ладно. Ляпнул, бывает”. – “Нет, это ужасно, ужасно!” – повторяла мама.

Кстати, на захоронение урны Кира тоже не пришла. Как раз в этот день у нее было утверждение на общем партсобрании. Пришла позже, уже на Каретный, с огромным букетом – потому что не нашла нас на Донском. И правильно: мы захоронили урну на Ваганьковском – но я ей не сказал об этом, а она решила, что это будет там же, где крематорий. То есть – моя вина. Ну, значит так.

* * *

А 14 мая, то есть через неделю после моего папы, умер писатель Александр Корнейчук, известный в свое время драматург, лауреат всех премий и кавалер всех орденов, депутат и борец за мир.

“Литературная газета” вышла в среду, 17 июня. Там был огромный некролог Корнейчуку, с большим портретом. Подписанный членами Политбюро, выдающимися советскими писателями и прочими деятелями культуры, и плюс к тому несколько скорбных откликов. Целая газетная полоса, окруженная траурной рамкой. А внизу, с правого боку, как бы отогнув эту широкую черную рамку, поместилась заметка – тоже в черной рамке, но тоненькой: “Слово прощания” (стандартный для тех времен заголовок скромного некролога). Это было про моего отца. Несколько подписей. Хорошо, хоть подписи, а не “группа товарищей” (была и такая манера подписывать скромные некрологи). Странные слова там были: “Последние годы жизни Виктора Драгунского омрачил болезненный недуг”. Мама потом сказала, что эти слова вписал Виктор Николаевич Ильин, оргсекретарь Московского отделения Союза писателей. Проще говоря, смотрящий от партийно-гэбэшных органов. Его подпись была первой. Мама говорила, что Ильин – в целом неплохой человек с трагической судьбой. Но не о нем речь. Мне было обидно такое соседство двух некрологов – огромного и крохотного. Я думал: “Эх, папа, папа! Обождал бы ты умирать хоть две недели…” Странно, что мне приходили в голову столь суетные мысли.

Суета сует! Потом я не раз с постыдным злорадством вспоминал, что Корнейчука после смерти намертво забыли, перестали издавать (а читать и ставить на сцене – и подавно). Кстати, он был далеко не бездарным драматургом, но – писателем своей и только своей эпохи, 1930–1950-х годов. Из советской эпохи он своими текстами выскочить не сумел. А рассказы моего отца регулярно переиздавали, а после перестройки, когда уже не надо было пробивать издания – и вовсе фонтаном. Да, конечно, думать об этом стыдно, пошло и даже, наверное, подловато. Но раз уж я об этом вспомнил – почему бы и не рассказать?

А если без мелких обид из-за нелепого соседства некрологов – то вот история про Юрия Трифонова, который по самому высокому счету был превосходным, выдающимся, едва ли не лучшим писателем 1970-х. Я был искренне убежден, что его книги переживут если не века, то уж точно – десятилетия, и не один я, конечно, верил в это. Но увы. Его переиздают очень редко. Помнят и перечитывают – только знатоки и ценители. У него есть поразительный роман под названием “Время и место”. Название оказалось фатальным, пророческим. Трифонов так крепко, так нераздельно связан был со временем и местом – что, когда время и даже место изменились, он остался там. В своем времени и на своем месте. Смешно и несправедливо, конечно, сравнивать Корнейчука и Трифонова, но… Наша филологическая участь – сравнивать всё со всем.

11. Кира

Как мы тогда одевались? Как мы тогда выглядели? Самый верный ответ – по-разному. Но в большинстве своем – скромно. Потерто и бедновато.

Не так давно я встретился со старой факультетской подругой. Вспоминали те годы, и она вдруг сказала: “Помнишь, ты меня позвал в гости, сказал, что многие наши будут, а я не пошла? Я вообще не ходила в гости, помнишь?” – “Не помню, – честно сказал я. – А почему?” – “У меня была только одна юбка и один свитер, и мне стыдно было идти в гости в том, в чем меня видели на занятиях”. При этом она была дочкой знаменитого филолога, любимейшего профессора, автора монографий, предисловий и комментариев.

Хотя, конечно, были отдельные модники и модницы – чаще всего родители им привозили красивые вещи из-за границы, покупали в “Березке” или доставали по блату. Но таких на факультете было мало.

Что касается меня, то я был в несколько раздвоенном состоянии. Все знали, что я – сын известного детского писателя и сам до некоторой степени известный человек. Но одет я был более чем скромно, и денег у меня было мало – на это противоречие, бывало, обращали внимание – даже вслух. “Еще рубль есть? Нет? Хм…”. То есть некоторые мои приятели иногда позволяли себе такое хмыканье, и я, странное дело, не обижался. Я тогда был убежден, что надо достойно и покорно нести бремя судьбы. Бремя незаслуженной славы “Дениски из рассказов”, бремя отцовской болезни, а также бремя бедности.

Возможно, из-за этого я даже подчеркивал свою обдерганность и помятость. Я ходил в коричневом вельветовом пиджаке, старом, вытертом – и в таких же брюках. Бывало – странновато пижонил. Например, прикалывал к лацкану живой цветок. Или – как бы вместо цветка – из нагрудного кармана пиджака торчали две или даже три курительных трубки – этакая деревянная бутоньерка, пахнущая табачным перегаром. Иногда вместо пиджачной пуговицы (если она отрывалась) цеплял большую английскую булавку. Выпендривался, одним словом. Добавим к этому жидкую бороденку и передние зубы с пятнышками. Вид ужасный.

И – знаменитый расписной портфель.

Тогда ни у кого не было ни рюкзаков, ни сумок через плечо. Мальчики и девочки в школе, студенты и студентки в университете ходили с портфелями. Сначала у меня был очень красивый желтый портфель – папин. Очень дорогой, как мне объясняла мама.

Ах, это легкое лицемерие