Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

небогатых родителей, утешающих своего самолюбивого, но некрасиво и немодно одетого сына. Мне внушали, что перешитая из отцовского зимнего пальто шуба – это что-то невероятное по роскоши, дороговизне и комфорту. Мне объясняли, что бывший папин пуловер на молнии – очень красивый, должен признать, из-за своих крупных угловатых узоров заметный в любой компании, но с маленькими художественными штопками около карманов – это вообще что-то исключительное и потрясающее.

Художественная штопка – это не я изобрел столь изысканное выражение. Так называлось особое искусство заделать-заштопать дырку на ткани – чтоб с двух шагов не было заметно (но с одного шага – увы). В Москве тут и там были ателье с вывеской: “Ремонт одежды. Подъем петель. Художественная штопка”.

Мама убеждала меня, что неудобный костюм – красив, моден и изящен. Почему? Потому что его мне сшил в ателье Литфонда знаменитый – или якобы знаменитый? – портной Барабанов (впрочем, высокопоставленный отец Долговязой Девы, о которой пойдет речь дальше, тоже шил костюмы у Барабанова, так что всё может быть – но это не делало костюм лучше).

Вот и портфель. Наверное, он и на самом деле был – когда-то был! – дорогим, потому что это была натуральная светло-бежевая тонкая кожа. Большой латунный замок посередине, два наружных кармана и традиционная ручка чемоданного фасона. Однажды я в очередной раз расставался с очередной любовью на всю жизнь, это было в самые первые дни первого курса. На прощание я попросил ее расписаться на моем портфеле – прямо вот так, шариковой ручкой. Она расписалась очень красиво и размашисто. С тех пор я стал на своем портфеле собирать подписи своих друзей. В конце первого курса ручка портфеля оторвалась, и дорогая бежевая кожа стала трескаться и лупиться. Тогда я пошел и купил себе новый портфель, совсем дешевый, из какой-то то ли пластмассы, то ли клеенки, то есть из фальшивой кожи, которая не притворяется настоящей. Зато на нем было гораздо удобнее расписываться. Скоро мой портфель покрылся целой сеткой надписей. Кто-то расписывался, кто-то писал стишок или какой-то афоризм. А мой старший товарищ Игорь Чичуров написал на нем целый евангельский стих: “Не хлебом единым будет жив человек, но всяким глаголом, исходящим из уст Божьих”. По-гречески, разумеется. Я очень гордился этим своим портфелем и уже не всякому предлагал на нем расписаться, а только тому, кого считал достойными.

* * *

Я был тогда на втором курсе. Мы стояли на черной лестнице – так она почти официально называлась, еще в старом здании на Моховой – и курили. Среди ребят я вдруг увидел одного незнакомого парня. Не очень большого роста, не слишком широкоплечего, не слишком коротко стриженного, но и не волосатика. На нем была модная и красивая суконная куртка с разговорами, они же бранденбуры. На голову был накинут капюшон – очевидно, потому что из окна дуло. Он дымил, не затягиваясь. “Спортсмен, наверное”, – подумал я. Вдруг мне показалось, что он, наверное, не просто спортсмен, а какой-нибудь яхтсмен, и что неплохо было бы с ним познакомиться, подружиться, и, может быть, он позовет меня покататься на яхте на каком-то подмосковном водохранилище. Это в один миг сложилось у меня в голове.

“Привет! – сказал я и протянул ему руку. – Будем знакомы. Денис Драгунский меня зовут”. – “Очень приятно! – и я увидел на ответно протянутой руке женские кольца. – Кира Срезневская”. – “Вот черт! – подумал я, но, скрывая смущение, тут же спросил: – Кира Измаиловна, полагаю?” – “Я так старо выгляжу?” – она улыбнулась, и все вокруг засмеялись, а кто-то даже пальцами прищелкнул. “Увы, не родственница. Просто однофамилица”, – сказала она. Мы все были ужасно умные. Мы знали, кто такой Измаил Иванович Срезневский – великий филолог XIX века, автор трехтомного “Словаря древнерусского языка”. Чудесный пинг-понг эрудитов.

* * *

Только потом, когда мы с Кирой впервые поцеловались, я повинился, что в первый момент принял ее за парня. “Смешно, – сказала она. – А со мной было еще смешнее. Я увидела тебя с этим твоим разрисованным портфелем и подумала: господи, какой претенциозный выпендрёжник, и как это противно, как это нелепо и пошло, как это смехотворно, быть таким глупым, повторяю, претенциозным выпендрёжником”. – “Да? – сказал я отчасти недовольно. – Ишь ты”. – “Да, – вздохнула Кира. – Ужасный пошлый выпендрёжник. А потом, недели через две, я поняла, что все эти две недели я только и думаю о том, какой ты ужасный отвратительный выпендрёжник, и больше ни о чем и ни о ком другом думать не могу. Поэтому я нарочно пришла в курилку, я ведь не курю. Нарочно пришла и стала у тебя перед носом вертеться, чтобы ты наконец на меня обратил внимание”.

В августе 1970 года, перед началом занятий, было какое-то собрание на факультете. Что-то комсомольское. Потом поехали ко мне. Человек десять или более. Напились. Я столкнулся с Кирой в коридоре, когда она выходила из ванной. Возможно, ей было слегка нехорошо. У нее было мокрое от умывания лицо. Я взял ее за руку и почему-то поцеловал – именно руку. Она сильно обняла меня, и мы вкатились в пустую темную комнату.

Было прекрасно. И почему-то страшновато. Я понял и почувствовал, что я в ее власти. Вот не знаю, почему. Чувствовал, и всё тут. Я очень скоро сказал ей: “Я тебя люблю, давай поженимся”. Она сказала: “Это как-то глупо”.

Потом было разное. Она звонила мне и говорила: “Я сейчас долго думала и поняла, что я тебя очень люблю”. Я говорил: “Приезжай. Или я к тебе сейчас приеду”. Она отвечала: “А зачем? Ты меня любишь, и вот я теперь тоже тебя сильно люблю. И мы это оба знаем. Разве мало?”

Мне было мало. Но я соглашался.

* * *

Я ее ждал, провожал, встречал, таскал разные интересные вещицы в подарок. Например, фарфоровое кольцо, специально по моей просьбе сделанное моим другом Колей Мастеропуло, – он тогда учился в Строгановском училище. Однажды я подарил ей древнеримскую монету. Большую, красивую, хорошей сохранности. Она поблагодарила, улыбнулась очень светло и любовно и сказала, что непременно закажет себе из этой монеты кольцо. Потом я встретил ее в коридоре – был конец дня – и спросил: “Ты домой? Пойдем, я тебя провожу” (она жила недалеко). Она вдруг сказала: “Нет, не надо, не провожай! – и в ответ на мой растерянный, а может быть, слегка укоризненный взгляд вдруг чуть ли не закричала: – Не хочу, понимаешь? Не хочу, и всё! Конечно, в свете только что подаренной монеты это звучит