Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

глядя погасил лампу, стоявшую в изголовье дивана. В темноте мне лучше тосковалось, и я совсем забыл, что в квартире кто-то есть. Журчала вода далеко в кухне, постукивала посуда о сушилку, чьи-то шаги, щелчок шпингалета, кран открыли, кран закрыли, и я мечтал, что это наш с Кирой дом, и что она там на кухне ставит чашки в сушилку и моет руки.

Тут Соня меня позвала. Раз, другой, пятый. Я молчал. Я как будто проснулся, но все равно молчал, потому что мне не нравилось такое пробуждение. Она открыла дверь в темный кабинет. “Я совсем заблудилась… а ты вот где…”. Она подошла и села на диван, ближе к ногам. Я протянул к ней руку, взял ее за запястье и притянул к себе. Она долго лежала молча, а потом сказала: “Ну, ладно. Ладно, пусть всё будет…”

Очень хорошо было, просто удивительно. А потом она сидела в халате моей мамы, курила и говорила: “Всё. Мне конец. Кира меня убьет. Я это наверное знаю”. Эти старомодные слова “наверное знаю” она произнесла так же сакрально, как слово “животное” применительно к бесхозному дворовому коту. Я даже растрогался – шутка ли, юная женщина ради одного вечера со мною пошла на неминучую смерть от рук ревнивой подруги. И я долго смеялся, обнимая ее и целуя, распуская шелковый пучок ее темно-русых волос и делая из него косичку, хохолок и черт знает что, и потом мы поехали к моему Андрюше Яковлеву, там еще кто-то был, мы пили и веселились, и остались у него ночевать, и мы пробыли с ней несколько месяцев, и она легко вписалась во всё, что у меня было тогда, и я – убей меня Бог – не помню, как и почему мы расстались. Однако расстались.

* * *

Когда мы разводились с Кирой, она спросила меня: “А зачем ты с Сонечкой спал, бессовестный?” Я ответил: “Кира моя бесценная и незабываемая, моя единственная и никогда не разлюбляемая!..”

* * *

Страшное дело! Я сказал ей такие слова, и в тот миг я действительно так думал – что люблю ее и не разлюблю никогда, – хотя уже месяц я жил с Галей Кулешовой, обожал ее и был счастлив каждую минуту. Но выходит, не каждую. Так, почти каждую.

* * *

…“Разве ты сама не понимаешь?” – “Понимаю. Ты хотел сделать мне больно, обидно, унизительно-презрительно? Да?” – “Нет, моя дорогая. Тебе нельзя сделать больно, а тем более обидно. Потому что ты каменная. Или водяная. Бесчувственная”. – “Зря ты так думаешь!” – она искренне шмыгнула носом. “Неужели ты на самом деле обиделась?” – “Я, конечно, обиделась, но не в том дело, – сказала Кира. – Я обиделась сама на себя. Я дура. Мне такая удача выпала, то есть ты мне выпал, случайно достался, а я не смогла… так сказать…” – “Так сказать, что не смогла? Правильно распорядиться?” – я через силу рассмеялся. “Именно так, – сказала Кира. – К сожалению. Но вот что: когда ты умрешь, я на все свои деньги поставлю тебе на могиле самый красивый памятник”. – “Когда я умру, у тебя не будет денег! – я продолжал заставлять себя смеяться. – Ты будешь бедная старушка. Пенсионерка!” – “Я раздобуду! – она как будто всерьез меня убеждала, вот что странно. – Я одолжу! Да хоть бы украду! Или так: мы с Кулешовой сложимся, она будет не против! Мы вдвоем поставим тебе памятник”. Я погрозил ей каким-то тяжелым предметом с письменного стола – кажется шкатулкой с трубками. Замахнулся. Трубки загремели. Смешно. “А что? – закричала она. – Что я еще могу для тебя сделать, как и что кому доказать?!”

“Ты уже всё доказала! – меня снова зло взяло, на себя в том числе: ведь я только что как будто предал свою дорогую Кулешову, назвав Киру любимой, бесценной и всё такое. – Мне добрые люди доложили, что ты говорила на партбюро!” – “На партбюро? – она помотала головой. – Я? Ты вообще про что?” “Когда тебя принимали в партию, – медленно и отчетливо говорил я, – тебя спросили, почему ты так мало занималась комсомольской работой. Так, сплошные отдельные поручения. И ты объяснила, что у тебя тяжело болел свекор, известный писатель, и ты помогала за ним ухаживать, а сегодня как раз его похороны…” Кира заплакала, потом спросила: “Кто это тебе сказал?” Я назвал фамилию. “Какие люди злые и жестокие! – Кира прямо залилась слезами, но не сказала, что это ложь и клевета. – Какие подлые люди кругом…” Она плакала так искренне, что я испугался – вдруг я снова ее полюблю. Вдруг она скажет мне: “Прости меня, я люблю тебя, не бросай меня”. И вдруг я обниму ее и скажу что-то вроде “Не плачь, я с тобой навсегда”.

Но для этого я должен был ей поверить. А поверить ей я не мог.

Так что всё. Выдохнули.

Это был трехчасовой, наверное, разговор. Мы обвиняли друг друга. Пересказывали сплетни друг про друга. Обнимались. Чуть ли не в драку бросались. И оба курили беспрестанно. Кира вообще не курила, но тут – одну за другой зря изводила сигареты. От нервов, наверное.

Тут пришла моя мама. Она из передней закричала: “Боже! Нет, это неслыханно! Так прокурить весь дом! Просто театральная курилка!” – “Театральная курилка!” – хором сказали мы с Кирой и засмеялись.

Самая настоящая курилка. И очень театральная при этом.

* * *

Конечно, я мог бы понять, что Кира на самом деле не надо мной издевалась, а боролась с чем-то страшным и неодолимым, что ее разрывало изнутри. Наверное, мне надо было с самого начала отойти в сторону. Но тут было еще одно маленькое, но немаловажное обстоятельство. Пока этот трагический брак разыгрывал свои пять действий с прологами, эпилогами, хорами и вестниками, одновременно я закрутил любовь с Леночкой Большой, о чем будет рассказано чуть далее. Это случилось летом, а с Кирой мы поженились в марте. Что же касается Леночки Маленькой, то с ней мы были знакомы и очень дружны еще полугодом раньше. И вдобавок: когда Кира “делала мне предложение”, она сказала, что предпочитает свободный брак, я об этом уже рассказывал. А я – словно бы назло ей и самому себе – в сердце своем поклялся, что буду блюсти строгую верность, никогда даже не посмотрю в другую сторону, и, может быть, тогда она меня оценит и полюбит по-настоящему. Но увы, буквально через неделю я сдружился с девушкой Любочкой из города С., совершенно не