Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Так что мне, рабу Божьему, было чем заняться – возможно, из-за этого я не столь преуспел в психологическом анализе, как следовало бы.

* * *

Через несколько лет мы с Кирой встретились. Пришли к ней домой. Долго разговаривали. Умолкали и смотрели в глаза друг другу. Что-то лирическое вспоминали. Потом целовались. В последний момент она вдруг раздумала. Мне уже не привыкать было, поэтому я почти не огорчился. Она сказала: “Ну ты ведь знаешь, что я – настоящая дрянь? Всё, лавочка закрылась. А вообще, ты меня измучил за эти годы. Почему ты хотел, чтобы все решения принимала я?” Я сказал: “Ты врешь. Я звал тебя замуж с первого дня”. – “Это было не то, это было не так!” – сказала она. “А что было бы то?” – “Если бы я знала, я бы не стала скрывать”, – и она криво улыбнулась, одновременно циничной и наивно-беспомощной своей улыбкой, которую я так обожал.

Я долго не мог забыть чувства свой слабости, нелепости, униженности и сумасшедшей покорной любви к этой женщине. Несколько лет мне снилось, что я ее бью. Сильно и больно. Как вора, который залез ко мне в дом, набрал мешок моего добра – но я не спал, я подстерег его у выхода и треснул его тяжелой тростью по затылку. Он упал, марая кровью пол – во сне был белый крашеный пол, и “она” была “он” – а я спросил: “Хорошо тебе, сука?” – и добавил пару раз ногой.

Это не всё. Там еще масса подробностей, уточнений, наблюдений и замет. Горы стыда, раскаяния и еще чего-то малоприятного. Особенно когда мне приходилось врать всем вокруг – включая папу с мамой, – как у нас всё замечательно. Я и с папой-то в последний раз, за три часа до его смерти, поссорился из-за этого. То есть из-за нее. То есть из-за себя, дурака, ошалевшего от глупой и больной любви. И много, много, много всего. Но хватит об этом.

12. Леночка большая и Леночка маленькая

На четвертом курсе у меня были две подруги. Две Леночки. Одновременно – в смысле поочередно. То одна, то другая, и вот так целый год. Они были разные возрастом и ростом, поэтому назывались Леночка Маленькая и Леночка Большая. Бывали некоторые неудобства: Леночка Маленькая была задушевной подругой невесты моего ближайшего друга (собственно, мы именно так и познакомились с нею). Поэтому, если мы собирались в компании этого моего друга с его невестой, то я не имел возможности позвать Леночку Большую. И наоборот, я не мог брать Леночку Маленькую в компанию, где знали Леночку Большую. Но это обычное дело, наверное. Не совсем обычным было другое – я их обеих любил. Не так, конечно, как Киру Срезневскую и Галю Кулешову. Но любил в той мере, в какой было мне, рабу Божьему, отпущено было любить этих женщин.

Они были совсем разные: одна – на годик старше меня, филолог, уже преподавательница вуза, умная, начитанная, красивая, крупная. Любящая, добрая, преданная.

Вторая – года на два младше, студентка, ловкая и сообразительная, красивая по-другому: маленькая, худенькая, верткая. Ласковая и влюбленная.

Нет ничего глупее и гаже, чем сравнивать людей. Но если бы меня прибили гвоздями к стене и стали ковырять раскаленными прутьями ребра, я вряд ли бы выдержал абсолютный нейтралитет, и на вопрос палача: “На ком бы ты, сука, хотел жениться? С кем бы ты, падла, хотел иметь детей? Прожить, сволочь такая, до глубокой старости?” – я бы, конечно, выбрал Леночку Большую. “При условиях сохранения жизни Леночки Маленькой, господин палач…”

С Леночкой Маленькой я сдружился раньше, чем с Большой – когда у меня тянулся этот выматывающий роман и дурацкий брак с Кирой, и даже позже. Но я все равно мурыжил Леночку, не говорил ей, как поется в песне,

Красота твоя мне не нравится,

А любовь наша кончается…

Нет, я говорил, что я страшно занят, что у меня диплом, конференция, важная встреча, срочная поездка на дачу заплатить коменданту (“Поедем вместе, мы же с тобой ездили к тебе на дачу!” – “Нет, это буквально на десять минут, мы даже чаю попить не успеем, не говоря уже о…” – и тут этакая чувственная пауза) – и прочий постыдный лживый трёп. Но время от времени заваливался к ней весь такой несчастный, замотанный жизнью – а зачем? Да всё за тем же, за молодой, хорошенькой, стройной, верткой, искусной влюбленной девочкой.

Я ездил к ней в Печатники, когда ее родители были в отпуске или в командировке. Метро, автобус и потом пешком – это даже для меня, такого молодого – двадцать один год – было слишком, и я брал такси. Московские таксисты не любили ездить на край города, особенно поздним вечером. Я подходил к стоянке такси и терпеливо ждал, пока подъедет машина, на стекле которой написано “окончание работы 24:00”, а лучше позже. Я пропускал людей, которые в очереди на такси стояли за мной. Но вот подъезжал вожделенный моторный экипаж, на котором, ура-ура, было написано: “04:00” Четыре утра! А сейчас только начало одиннадцатого. Я раскрывал дверцу и, не слыша вопроса “Куда ехать?”, решительно усаживался на переднее сиденье. “Печатники!” – говорил я. “Чего? – возмущался таксист. – А обратно, значит, порожняком? Дураков нет!” Но я вместо ответа постукивал пальцем по квадратику с цифрами “04:00”. Таксист, проклиная всё на свете, вез меня на эту далекую улицу, застроенную пятиэтажными домами из серого кирпича.

Ах, как мы встречались, как мы целовались в прихожей… Как мы пили чай с шоколадками… Как она любила красоваться в настоящей тельняшке до колен… Как она говорила: “Мне всё надоело! В будущем году я рожу ребенка”. – “Да? – удивлялся я. – А кто будет его папа?” – “Угадай!” – “Да откуда мне знать?” – “Нет, угадай! – чуть не плакала она. – Угадай, угадай!”

Всё кончилось тяжелым объяснением. Оказалось, что эта веселая девочка (она всегда ставила будильник в большую алюминиевую кастрюлю, а кастрюлю – на окно, далеко от кровати, чтобы уж наверняка проснуться) – эта веселая девочка всё знала и понимала, очень страдала, надеялась неизвестно на что, думала, что всё вдруг само получится каким-то чудом, а вот ведь как вышло.

* * *

Папа умер 6 мая 1972 года, за два месяца до его смерти я женился на Кире, а в августе мы с