Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

В воротах было уже совсем темно. Низкие деревья, гравий под ногами, сырой запах, идущий от земли и травы. Надо бы написать про “сырой запах заборных перекладин” – но получится знаменитое пародийно-паустовское “пахло мокрыми заборами”, но ведь мокрые заборы в самом деле пахнут мокрыми заборами, эх…

И вот тут я в первый раз обнял Лену за плечи, и она слегка, ответно – это было похоже на ответное рукопожатие – обняла меня. Мы взялись за руки и вошли в темноту сада. Но я все равно думал о Кире, и у меня было как-то не очень хорошо на душе, хотя Лена была лучше Киры, если рассуждать объективно. Во всяком случае, ни чуточки не хуже.

* * *

Мы начали целоваться очень не сразу. Мне даже самому странно, почему так вышло. Хотя, на самом деле – чего странного. Я, как говорили в старину, любил другую женщину. Свою законную жену. Какой бред, какой обидный абсурд: я любил свою законную жену, с которой мы расписались всего четыре месяца назад – а она теперь со своей подругой в Сочи, а я со своей мамой в Дубултах. Бред, я же говорю. Поэтому я даже не могу точно сказать, нравилась мне тогда Лена или нет. Конечно, если, что называется, взглянуть объективно – она должна была мне понравиться. Красивая, стройная, очень умная и, что особенно приятно, чуть-чуть старше меня. Я с детства влюблялся в девушек, которые были старше. Психологически понятно, хотя довольно смешно. Наверно, из того же мешка, в котором лежала моя привязанность к маме. “Комплекс-шмомплекс, лишь бы мамочку любил”.

* * *

Наконец мы начали целоваться – но более ничего. Это было удивительно. Наверное, сильнее всего это удивляло именно Лену. А я скучал по Кире.

Иногда случались совсем странные вещи. Обнявшись, мы стояли на деревянном балконе старого деревянного корпуса. Вдруг на соседней церкви, на протестантской кирхе, начинали звонить часы, короткими тугими ударами отбивая время. И я, зажмурившись и при этом обняв Лену за плечи, за талию, крепко обняв и прижав ее к себе, шептал с каждым ударом: “Кира, Кира, Кира, Кира!” Вернее, не шептал, а говорил про себя. Это не мешало обнимать и гладить Лену. Это было как молитва. Да, конечно, это было очень странно. Мне казалось, что я совершаю двойное предательство. Что я предаю одновременно и Киру – хотя Кира, казалось мне в тот миг, заслужила нормальной, полномасштабной измены. Но я тут же спрашивал себя: если она заслужила, если она такая дрянь, если она меня, по существу, бросила – неважно, что не с мужчиной, хотя кто знает? – если она такая дрянь, то почему же я не изменяю ей? Вот прямо сейчас, с женщиной, которая в меня влюблена? Почему я вместо этого тайно шепчу, как дурак, ее имя: Кира, Кира, Кира?.. А если я так ее люблю, эту дрянную и ужасную Киру, то зачем же я тискаю плечи и целую виски, щеки и шею бедной Лены? Сидел бы себе на скамеечке над пляжем, курил бы сигареты без фильтра и тосковал бы по своей Кире. И не обманывал бы ни в чем не виноватую Лену.

Обманывал чувствами, вот что ужасно. Я ничего не обещал ей словами, да. Но я же проводил с ней целые дни, мы болтали обо всем на свете, мы обнимались и целовались, значит, я делал нечто большее, чем какие-то обещания. Я был с ней. Но своим сердцем и своей тоской – я был с другой женщиной. Со своей законной женой, что звучит довольно смешно.

Законная жена Кира однажды написала мне письмо. Написала, что вот, мол, как жаль, что она поехала со своей подругой, а не со мной. “Тебе бы там понравилось”, – написала она. Хорошенькое дело! Как будто она и в самом деле боялась, что ах-ах, мне там не понравится! Еще она написала, что увидела на рынке попугая какаду, который продавался всего за пятьдесят рублей, и что у нее были лишние пятьдесят рублей. Хотела купить, но побоялась, что попугай не выдержит перелета. “А то бы я тебе его подарила!” Она любила такие легчайшие издевательства.

А я мучился своей безответной любовью к законной жене, что не мешало мне красоваться и распускать хвост и интересничать перед Леной, рассказывать ей разные филологические истории и целоваться с ней.

* * *

Однажды у нас с Леной вышел настоящий скандал. Короткий, но очень внятный. Ее родители куда-то ушли, и мы зашли в их номер. Лена уселась на большой письменный стол, отодвинув в сторону рукописи своего отца. Я стоял рядом. Мы обнимались и болтали о всякой всячине.

Вдруг она сказала: “А если бы твоя законная жена узнала, чем мы тут с тобой занимаемся? Что бы она с тобой сделала?” – “А чем мы занимается?” – спросил я в ответ. Лена чуть прикусила губу и спросила: “А что, мы с тобой ничем не занимаемся?” – “Занимаемся, занимаемся! – я гладил ее плечи. – Но, если серьезно говорить, я ведь своей законной жене не изменяю”. – “Ах, не изменяешь?” Лена сбросила мои руки со своих плеч. Я попытался ее обнять снова. Она оттолкнула меня и тихо, как будто бы без выражения, сказала: “Вон отсюда!” – “Ты с ума сошла?” – сказал я. “Вон отсюда немедленно! – сказала она так же тихо, отчетливо и яростно. – И не подходи ко мне больше!” – “Не сходи с ума”, – я опять полез ее обнимать. Она очень сильно ударила меня кулаком – так, что я отскочил в сторону. “Вон отсюда! Кому сказано? Уходи!” – закричала она, схватила меня за рубашку и потащила к двери.

Я не давался. Я обнял ее очень сильно. “Перестань, – говорил я. – Ну что ты? Ну не надо! Ну прекрати! Ну хватит!” Я очень крепко держал ее и прижимал к себе и старался поцеловать. А она больно упиралась локтями мне в грудь и отворачивала лицо. Я всё время повторял: “Хватит, перестань, успокойся, довольно!” Но, вот ведь ужас! – я не мог произнести: “Я тебя люблю!” – а сказать: “Ты мне очень нравишься!” было бы безумно пошло. Я не знал, что мне делать. Мне страшно не хотелось уходить, хотя настоящий джентльмен на “Вон отсюда!” должен улыбнуться: “Всего доброго, мадам!” – и уйти и не возвращаться больше. Прямо по Гумилеву. Но я, наверное, не был настоящим джентльменом и