Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Не с молодой женой поехал, а с мамой. Потому что с Кирой у меня с самого начала всё пошло ужасно. А честно говоря – с самого-самого-самого начала, чуть ли не с первого дня нашего знакомства, за два года до того.

Но не в том дело. У меня – теперь – совсем другой вопрос. Да, к морю, да, в любимую Ригу – но почему опять с мамой, с мамашей, с мамочкой? Как в позапрошлом году, как еще пару лет назад. Зачем проводить двадцать четыре дня в компании пожилых дам и скучных советских писателей?

Любой нормальный парень должен был сказать: “Мама, сколько стоит моя путевка плюс билеты? Сто пятьдесят рублей? Дай мне эти деньги, пожалуйста. Я поеду с ребятами – неважно куда, хоть в ту же Ригу, но сам, сам, понимаешь?”

Думаю, мама согласилась бы. Даже рада была бы. Ну ведь кошмар – жить в одной небольшой комнате со взрослым сыном, каждую секунду говорить “отвернись” или “выйди” или самой выходить или отворачиваться. И еще. Тогда моей маме было всего сорок восемь лет. Выглядела она прекрасно. Но постоянное присутствие рядом усатого сына – мое присутствие – конечно же, делало ее старше. Позже, в свои пятьдесят, она ездила отдыхать с маленькой Ксюшей, моей сестрой, это ее, наоборот, омолаживало и украшало.

Странное дело! Никто из нас – ни я, ни она – не сделали ни малейшей попытки, чтобы разделиться наконец. Мало того что мы жили в одной квартире – еще и на дачу ездили вместе, и даже отдыхать к морю. На самом деле, конечно, мы оба мучились и оба не отдавали себе в этом отчета. Наверное, здесь была одна из причин нашего ужасного отчуждения, если не сказать, злобы вплоть до ненависти, которая возникла буквально через три года на смену самой искренней дружбе, привязанности и материнско-сыновней любви – и продлилась почти до самой маминой смерти.

Но об этом когда-нибудь в другой раз. Если дойдем. А не дойдем, то и слава богу.

* * *

Итак, мы с мамой опять (кажется, в третий или даже четвертый раз) приехали в Дубулты, и там я познакомился с Леной. Она была с подругой – но вместе с тем и с мамой-папой. “Эх! – думаю я теперь. – Труден был процесс сепарации у писательских деток. Но все-таки Лена сделала следующий шаг: ее родители жили в Доме творчества, а они с подругой снимали комнату неподалеку. Но она и старше меня на год – полтора, хе-хе”.

Через пару дней мы с Леной пошли гулять по берегу Лиелупе. Именно там, в Дубултах, был самый узкий перешеек между заливом и рекой – метров триста.

Она спросила: “Денис, а вот скажи – правда, что у твоей мамы, когда она сердилась, глаза делались зеленые, как крыжовник?” Я засмеялся. Мне стало приятно. Обычно у меня спрашивали – и спрашивают до сих пор – про манную кашу. Правда ли я ее выливал в окно. А тут хоть что-то новенькое: про мамины глаза. Тем более, что мама была здесь, в Дубултах, и Лена ее уже видела.

“Правда, – ответил я. – Конечно правда”. – “Она интересная женщина”, – сказала Лена. “Согласен! А я?” – “Что – ты?” – “А я интересный?” – “А ты – пока не знаю!” – засмеялась Лена.

Рядом была лодочная станция. Мы решили переплыть реку Лиелупе и погулять на том берегу. Взяли лодку и поплыли.

Это была непростая штука, хотя я хорошо умел грести – можно сказать, с раннего детства. Но по этой реке часто шли баржи, и надо было всё время вертеть головой, иметь их в виду в прямом смысле слова – то есть держать в поле зрения. Если баржа показывалась из-за дальнего поворота – грести быстро-быстро, чтоб проскочить фарватер, а если баржа вдруг оказывалась совсем близко – давать задний ход и ставить лодку носом против волны.

* * *

Мы переехали на ту сторону, привязали лодку к кусту, немножко побродили по большому пустому полю, потом решили искупаться. Да, конечно! Мы за этим и поехали на лодке, чтобы искупаться по-настоящему – в глубокой воде, а не на издевательском мелководье залива, где надо было брести метров сто, пока вода дойдет до подмышек. Лена заранее надела купальник под платье, и я был в плавках.

Мы поплавали, удивляясь крутому скату дна – после двух шагов сразу резко вниз, в бездну. Я рассказал ей, что река Лиелупе – страшно глубокая. Двадцать-тридцать, а то и сорок метров. “Значит, получается, – сказала Лена, бултыхаясь в воде, – что там, на дне, на середине реки может стоять пятиэтажный дом? А пароход сверху проедет и даже не заденет?” – “Да! – сказал я. – Здорово, правда?” – “А мне страшно”, – сказала Лена. Мне тоже стало немножко страшно. Мы вылезли на берег, вытерлись, переоделись, отвернувшись друг от друга, и сели на траву, свесив ноги над обрывом и стараясь не смотреть на воду.

* * *

Конечно, по всем правилам я должен был бы обнять Лену за плечи. Хотя бы слегка – для начала. Но я тосковал по своей законной жене Кире, которая съездила на пару недель к родителям за границу, а теперь поехала отдыхать в Сочи с подругой. Что за подруга? Я не знал. Да какая разница, с подругой или не с подругой, не в этом же дело! Если ты четыре месяца назад вышла замуж, да еще у твоего мужа два месяца назад умер отец, то уж, казалось бы…

Я чувствовал себя обманутым. Самое смешное – хотя чего уж тут смешного, – что предыдущий случай я тоже переживал здесь, в Дубултах, за два года до того, в 1970 году. Когда я ныл и хныкал, и плакал маме в жилетку, что меня бросила та, которую я любил с восьмого класса, и она меня тоже любила вроде бы.

* * *

Тем временем наступал вечер. Проплыла баржа, на которой уже горели огоньки. Я разговаривал с Леной о какой-то ерунде, об университете, о приятелях, рассказывал анекдоты – у меня это особенно хорошо получалось.

Она смеялась. Сказала, что я ее совсем уморил и что пора ехать домой, потому что скоро ужин. Мы отвязали лодку, уселись и довольно быстро, переждав еще одну баржу, переехали на ту сторону. Отдали лодку, заплатили шестьдесят копеек, вышли на бетонный дебаркадер, перешли рельсы, вылезли на платформу станции “Дубулты”,