Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Увидев меня, Леночка встала, прошла мимо меня, вышла в коридор, заглянула в мою комнату и убедилась, что Кира, сняв тапочки, забралась на диван с ногами, читает книгу и ни чуточки не смущена, что какая-то девушка открыла дверь и разглядывает ее. “Ну я пошла! – громко сказала Леночка. – Всем всего доброго!” – “Пока-пока!” – Кира едва оторвала взгляд от книги и помахала рукой.

Закрыв за Леночкой входную дверь, я вернулся в комнату и сел рядом с Кирой.

“Это твоя баба?” – спросила Кира. “Нет!” – ответил я. “Точно? – засомневалась она. – А мне показалось, что твоя. Вы оба ждали, пока я выметусь. Так? Вообще зачем ты меня привел, когда у тебя тут баба? Ничего не понимаю!” – “Нет! – закричал я. – Не выдумывай! Никакая не баба! Это подружка Андрюшиной невесты!” – “Ясно, – сказала Кира. – Тогда я пошла домой”. – “Ты с ума сошла? Разогнала всех моих гостей, и сама смываешься?” – “Если бы это была твоя баба, то есть если бы я своей персоной оставила тебя без бабы, тогда бы я, конечно, осталась, – объяснила она. – Попыталась бы как-то скомпенсировать, что ли. А так, раз она не твоя баба – то всё нормально”. Кира соскочила с дивана и пошла в прихожую.

* * *

Уже после папиной смерти, летом, в июне или в июле, мы были у меня на даче. Вдруг Кира сказала: “А давай все-таки убежим!” – “Давай, – ответил я не задумываясь. – А куда? И главное, как?” – “Смотри, – сказала она. – Мы сначала съездим туристами куда-нибудь в Польшу или ГДР. А потом возьмем путевку в Югославию, именно в Республику Словению. Оторвемся и перебежим в Триест”. – “Хорошо”, – сказал я.

Я тогда очень сильно ее любил. Даже чересчур. Я готов был всё для нее сделать. Всё, как она скажет. Честное слово. Ну, почти всё. Наверное, человека убить не смог бы. А убежать за границу – вместе убежать! – да с восторгом. “Вот какие мы с тобой заговорщики!”, – я обнял ее за плечи. “Нет, – сказала она и сбросила мою руку. – Не выйдет”. – “Почему?” – “У меня папа на загранработе, ты же знаешь, – сказала она. – Его сразу выгонят, уволят, исключат из партии. Отправят бухгалтером в домоуправление. В лучшем случае. А на нем вся семья. Мама и брат. И еще бабушка. Нельзя ломать жизнь стольким людям. Тем более папе с мамой. В Триест бежать, – усмехнулась она, – вот еще выдумал!” – “Это не я выдумал, – сказал я. – Это ты выдумала. Это ты придумала бежать в Триест!” – сказал я. “Ну и что? – сказала она. – Всё, забыли, проехали”.

Интересно, подумал я чуть позже, что я про своих родных не вспомнил. Наверное, был слишком сильно влюблен. До потери здравого рассудка. Ну, а кроме того, думал я, мой побег не повредил бы моей семье: папа уже умер, а маму с сестрой ниоткуда не могли выгнать, уволить или исключить.

* * *

У читателя может создаться впечатление, что Кира, если говорить коротко – плохая, а я – хороший. Что Кира – злая капризная мучительница (и это, наверное, правда), а я – бедный беззаветно влюбленный, смиренно страдающий от ее капризов. Но это не совсем так. Вот вам такая история.

У Киры была младшая подруга Соня. Училась тому же языку, но тремя курсами младше. То есть Кира была на пятом, я на четвертом, а она на втором. Мы иногда общались вместе. Иногда я брал эту Соню на наши интеллектуальные сборища, где мы пили винцо и обсуждали какие-то статьи про системный анализ. Смешная такая девочка. Вроде умненькая, но странненькая. Например, я где-нибудь на лестнице шугану кота, а она говорит: “Зачем ты так… ведь это животное!” Очень сакрально произносила это слово. Я даже слегка оторопевал. На несколько секунд. Довольно милая внешне: небольшая, не то чтобы полноватая, а скорее так – скульптурная. С нежнейшими щеками и шелковыми волосами, стянутыми в тургеневский пучок. С одноименным пробором по центру. Однажды она мне позвонила, просто так. Мы поговорили о том о сем, а потом я сказал: “Скучно так болтать. Ты приезжай ко мне в гости”. Она спросила: “А что у тебя есть?” – “В каком смысле?” Она объяснила: “Вот у Киры, например, есть такая пластмассовая трубка, вроде шланга от пылесоса. Если ей вертеть в воздухе, она начинает петь. В смысле звучать. Очень интересно. А у Наташки Юхневич есть картина художника Пивоварова. А у тебя что есть? Из интересного?” Я ужасно разозлился: “У меня в квартире много разных интересных вещей. Картины художников не слабей Пивоварова. Книжки с надписями знаменитых писателей. Путеводитель по планете 1617 года издания. Коллекция колокольчиков, поддужных и настольных. Правда, поющей пластмассовой кишки нету. Но это неважно. Потому что у меня не краеведческий музей. Единственное, что могу предложить – собственную персону с чаем и бубликами. Неинтересно? Тогда извини. Привет, пока”.

Я повесил трубку и плюхнулся на диван, искренне возмущенный таким потребительским отношением. Тут же раздался звонок. “Не обижайся, пожалуйста! – сказала Соня. – Я просто так сказала, понимаешь? Я очень хочу к тебе в гости. А Кира что делает?” – “Не притворяйся дурочкой и не валяй стервочку, – вздохнул я. – Ты же знаешь, что мы живем по разным адресам. Что ж ты, мать, по больному бьешь? И зачем, главное?” – “Извини, – ответно вздохнула Соня. – Я какая-то нелепая вообще. Я знала, но забыла. Но все равно, а Кира не обидится?” – “В крайнем случае, на меня”, – сказал я.

Она приехала. Мы долго пили чай, долго рассматривали все перечисленные выше достопримечательности. Соне был слегка мал ее свитерок. И джинсы тоже были слегка малы. Что делало ее очень, просто очень скульптурной. Она смотрела на меня исподлобья и поверх очков. Она всё время поворачивалась спиной ко мне. Взглянет – и повернется спиной – к картинам или книжным полкам. На третий такой раз я стал ее немножко обнимать. Она сказала: “Давай я лучше вымою посуду”. – “На!” – сказал я. У нас тогда была такая манера. В ответ на “давай” говорить: “На!” или “Бери!”.

Я ушел из кухни в отцовский кабинет, лег на диван стал смотреть в потолок и тосковать по Кире, вызывать в своей памяти то ее ласковый взгляд, то ее злобные слова и гадкие поступки, и я то улыбался, то готов был перекусить себе ладонь или просто заплакать. Закинув руку назад, я не