Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

* * *

На другой день – рано утром, мы случайно встретились в холле нашего первого гуманитарного корпуса. Стояли и ждали лифта. Кира сказала: “Ты знаешь, я видела сон. Что я вышла замуж”. – “Да? И за кого же?” – “За тебя, – сказала она. – Мне приснилось, что ты сделал мне предложение, и я была счастлива, и мы наконец поженились. Так здорово!” – “Ну вот! – сказал я. – Я делаю тебе предложение. Выходи за меня замуж”. – “Ага! – сказала она. – После моих прозрачных намеков. Как мило!” – прыгнула в лифт и уехала. А я остался стоять, не понимая, чего она хочет. И хочет ли чего-нибудь. Тем более что я уже раз пять предлагал ей стать моей женой.

* * *

Мы гуляли вдоль ограды университета. Был вечер. Шел легкий дождь. Совсем стемнело. В черных лужах отражались окна, фонари и фары. Как на картинах советских художников того времени, начала семидесятых. Про такие картины на выставках говорили: “Смотри! Наш проспект Вернадского. А это новый цирк! Здорово, правда? А вот парень с девушкой идут под дождем”. Прямо как мы с Кирой.

Мы гуляли, но в этот раз не выясняли отношения, а просто болтали. Дождь пошел сильнее. Кира была в сапогах. А я был в красивых бежевых ботинках с двойными пряжками. Папины, мама когда-то давно привезла из Голландии. Папа их не носил, они ему были маловаты. А я вот вырос, и мне они стали как раз.

“Ты ноги не промочишь?” – спросила Кира. “Нет, а ты?” – “У меня сапоги непромокаемые”. – “У меня тоже”. – “Неправда! – сказала она. – Вот как они потемнели. Значит, промокли. Пошли к метро, поедешь домой”. – “Что это ты такая заботливая?” – “А вдруг ты простудишься и заболеешь?” – “Заболею и умру?” – я засмеялся. “Умрешь еще ладно, – сказала она. – Хотя, конечно, жалко. А вот вдруг ты заболеешь тяжело?” – “И что тогда?” – “Тяжело заболеешь, – вздохнула она, – и останешься калекой на всю жизнь. (Я прекрасно запомнил – она сказала не «инвалидом», а именно «калекой». Тут был какой-то неясный, но несомненный выпендреж или даже подтекст. – И мне придется выйти за тебя замуж. Конечно, я тебя люблю, но не в этом дело. У меня в такой ситуации не будет выбора! Раз ты гулял со мной, простудился, заболел и стал калекой на всю жизнь. А ты не поверишь, что я вышла за тебя замуж по любви”. – “Поверю, честное слово!” – сказал я. “Это ты сейчас так говоришь, – она покачала головой. – А потом ты будешь с каждым днем всё сильнее думать, что я вышла за тебя из чувства долга. И возненавидишь меня. А я возненавижу тебя. За то, что ты так ответил на мою чистую жертвенную любовь. Наша жизнь превратится в ад. Потом я от бессилия и отчаяния отравлю тебя ядом. Но меня изобличат. И посадят в тюрьму. И наши дети останутся сиротами. Так что иди к метро”. – “У нас будут дети? – засмеялся я. – Мальчик и девочка? Или два мальчика?” – “Иди к метро!” – повторила она. “Ладно, пойдем”. – “Дойдешь один – сказала она. – А я еще погуляю”.

Я повернулся и пошел.

И вот так – пятьсот пятьдесят пять раз, ваша честь.

* * *

“Ты мне столько даришь разных штучек, – сказала Кира однажды. – И я тебе тоже купила одну замечательную штучку. Но, понимаешь, я дома вытащила ее из пакета и поставила на свой письменный стол. Просто посмотреть на нее, полюбоваться. И поняла, что она теперь живет на моем столе. Так что не обижайся, ладно?”

Ладно, ладно, ладно.

* * *

Как-то раз, уже в Москве, ко мне приехали Мышка и Юля, с которыми я познакомился в Дубултах. Мы сидели, пили чай, курили, болтали, и они спрашивали меня, почему я такой мрачный. Я был мрачный из-за Киры. Она позвонила мне, когда они у меня сидели; я что-то пытался ей втолковать, называя ее по имени. Юля и Мышка почему-то решили, что ее зовут Ира. Очевидно, не расслышали.

И может быть, от всей этой истории, от этих жестоких игр, страданий, унижений, обид и надежд, от всего этого кошмара, редко прослоенного счастьем, останется смешная история, как мои знакомые девушки перепутали имя и прощаясь у лифта, сказали мне: “Не горюй! Все будет хорошо, и желаем тебе помириться с твоей Ирой”. – “С какой Ирой?” – “Ну ты же только что звонил какой-то Ире, или она тебе. Ты говорил: «Ира, Ира!»” Они сели в лифт. Лифт был старый с железной решетчатой дверью, которую нужно было закрыть самому. Она очень громко стучала и щелкала. Юля и Мышка поехали вниз, а я гладил ручку двери лифта и смеялся. Я пытался себе представить, что было бы, если бы Киру звали Ирой. Наверное, она была бы совсем другим человеком. Может быть, у нас всё было бы хорошо. Или наоборот, я бы ни за что в нее не влюбился. Ну да не проверишь.

* * *

Наконец Кира спросила: “Ты правда меня так сильно любишь?” – “Да”. – “Наверное, с каждым днем всё сильнее и сильнее?” – уточнила она. “Да!”– едва ли не крикнул я. Она ответила: “Чем больше ты меня любишь, тем сильнее ты мне надоедаешь. Кажется, ты мне совсем опротивел”. – “Ну ладно. Тогда прощай”. – “Прощай”, – сказала она.

Разговор был по телефону.

Мы не виделись год или дольше. Вдруг она позвонила и попросила о срочной деловой встрече, чисто деловой, но очень, очень, очень для нее важной.

Мы встретились на ступенях Пушкинского музея.

Было самое начало января, неожиданная оттепель, черный асфальт, тающий снег под ногами. Кира была в суконной куртке с капюшоном – как в нашу самую первую встречу. Я на секунду подумал, что она специально надела именно ее, чтобы напомнить, намекнуть, пробудить воспоминания. Но тут же понял, что это всего лишь моя глупая привычка – во всё вглядываться, всё наделять особым значением. А она, наверное, просто посмотрела в окно, какая погода, потом сунулась в шкаф и нашла подходящую куртку.

Безо всяких предисловий она сказала: “Привет! Женись на мне, пожалуйста. Мне это очень нужно. Очень-очень”. – “Для чего?” – “Для работы!” – “Что, незамужних не берут?” – “Нет! Нет! Наоборот!” – и она стала что-то очень туманное говорить. Что есть одна очень неприятная работа,