Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Я очень любил папу, мне было его отчаянно жалко. Хотя я понимал, что он отмучился. Мама тоже так говорила. Бог был милостив к нему – ведь он был обречен на долгое и мучительное умирание, на бессмысленно тяжелую жизнь инсультника, день ото дня теряющего силы и разум. Маленький тромб внезапно разрешил все проблемы. Но все равно я был в горе и печали, я плакал.

Но мамины громкие рыдания казались мне не только чрезмерными, но даже как будто бестактными – по отношению к людям, которые собрались здесь. Похороны старого друга, прощание с любимым писателем – это ведь тоже ритуал, и его надо провести достойно. И такие вызывающе громкие рыдания могут оказаться нарушением этого ритуала. Мы же не на Востоке, где есть специальные плакальщицы, они воют и рыдают по утвержденной программе. Но может быть, это мне лишь казалось чрезмерным, потому что многие люди, стоявшие вокруг гроба, совершенно искренне роняли слезу. Моего папу все-таки любили.

А еще позднее я понял, что мама, конечно же, была права с психологической точки зрения. Она рыдала и выла примерно так же, как лет десять назад, когда у нее родился мертвый ребенок. Отрыдаться – и… не то чтобы забыть, но и не хранить в душе невыплаканное горе. Вот так и сейчас. В первых числах мая она билась в рыданиях над гробом мужа, а уже в июле мы с ней ездили в Ленинград, где она, исполняя свою давнюю мечту, которой противился отец, покупала антикварную мебель красного дерева, а в августе мы с ней поехали в Дубулты, в Дом творчества писателей. И вот там и тогда, мне кажется, у нее начался роман с известным республиканским поэтом.

* * *

Над гробом говорили речи.

Писатель Юрий Яковлев обращался к покойнику прямо: “Дорогой Витя, никогда я не думал, что придется разговаривать с тобой… – он сделал маленькую паузу и сказал: – Вот в таком качестве”. Писатель Анатолий Алексин – он занимал какой-то литературный пост – сказал, что обещает сделать всё, чтобы произведения Виктора издавались и переиздавались постоянно.

Потом эту фразу часто вспоминала мама после визитов в правление Союза писателей, где она пробивала очередное переиздание “Денискиных рассказов”. Она рассказывала, что напоминала Алексину о его старых обещаниях, а тот горестно кивал головой, подымал глаза к люстре, говорил: “Мы, конечно, постараемся, мы сделаем всё, что от нас зависит, и даже больше, но пойми, Аллочка, ведь дело в том, что Витя, царствие ему небесное, совсем не занимался общественной работой. Вот если бы он занимался общественной работой, нам было бы гораздо легче ходатайствовать там”, – и снова поднимал глаза к потолку. “Общественная работа” – имелось в виду прежде всего членство в КПСС. А также – быть членом правления Союза писателей, или правления Московской писательской организации, ну, или хотя бы войти в бюро секции детской литературы. Но ничего этого не было.

* * *

Панихида закончилась, мы стали выносить гроб. Я помню, как Глоцер говорил мне: “Денис, несите гроб, несите гроб, подставьте руку”, – и я схватился за эту самую оконную ручку вместо рукоятки и услышал, как трещит фанера и выламываются шурупы, и Глоцер шепнул: “Снизу, снизу поддержите”. Я поддержал снизу. В этот момент ко мне подошла Кира и сказала, что в крематорий она не поедет, потому что у нее сейчас партбюро и ее должны принимать в партию. “Ты же понимаешь, им же ничего не объяснишь”, – шепнула она. “Понимаю, конечно понимаю, – сказал я. – Езжай”. – “Я приеду вечером”, – сказала она и ушла.

В Донском крематории всё было точно так же, как при прощании с моей бабушкой Ритой. Тот же самый зал и те же орган, скрипка и виолончель. Тот же металлический стол уезжает вниз, и серая занавеска задергивается.

Вспоминается папина повесть “Сегодня и ежедневно”:

“Как это бесталанно, как уныло, как мрачно придумано. Кто режиссер? Кто это ставил? Это надо изменить. Закрыть и укатать цветущим, вечнозеленым газоном эту безнадежную яму, сорвать и сжечь эту зловещую занавеску – разве так должен уходить от нас близкий, любимый человек?”

Эх.

Потом поехали к нам домой. Человек двадцать самое маленькое. Позвали и Кима Федоровича Гладкова, который организовывал похороны. Он ни с кем не был знаком, поэтому расхаживал по квартире и внимательно рассматривал книги на полках. Мне кажется, что у него был немножечко разочарованный вид. Почти как у Шамиля Умерова, нашего комсомольского секретаря, который пару лет назад, придя ко мне в гости, спросил: “А где ваша библиотека, то есть библиотека твоего отца?” И очень удивился, и даже чуточку обидел меня своим удивлением, что у писателя Драгунского нет вот этакой библиотеки, с редкими изданиями русских философов и поэтов начала ХХ века.

Приехала Кира, снова с букетом цветов. Чётные розы, как положено. Она появилась уже к концу вечера, кажется, специально затем, чтобы сообщить, что остаться она не сможет, потому что бабушка плохо себя чувствует. “Ну как партбюро? Прошла? Рекомендовали?” – “Да, да, спасибо”.

* * *

Через неделю выделили участок на Ваганьковском кладбище.

Очень близко ко входу, но неудобно пробираться к могиле. Хорошо, что тело кремировали, а потом захоранивали урну. Я совершенно не могу себе представить, как по этим узеньким проулкам между могилами, между высокими оградами можно было пронести гроб. Наверное, этот участок оставался свободным именно из-за своей неудобности.

Потом, когда мы устанавливали там памятник, большой гранитный прямоугольник с бронзовым барельефом, который сделал мой друг Коля Мастеропуло, кладбищенские работники с огромным трудом и надрывом едва-едва смогли втащить эту тяжеленную глыбу на место.

Заказать памятник тогда тоже было трудно. Тогда всё было очень трудно – и переиздать популярнейшую детскую книгу, и даже купить хороший кусок гранита. Везде были очереди, дефицит и блат. Дима Драгунский помог нам не только выбить место на Ваганьковском, но и достать материал для памятника. Он вместе с мамой и со мной ездил по разным, как они тогда официально назывались, “гранитным участкам” при кладбищах.

Черная “Волга”, рядом с шофером сидит красивый седой генерал, сверкая погонами и геройскими звездами. Мы с мамой на заднем сиденье. Интересно было видеть, как милиционеры отдают честь этой машине, вернее, сидящему в ней генералу, а генерал на всякую такую отдачу чести кивает головой. Дескать, спасибо, заметил, и вам всего хорошего. У него был спокойный, очень штатский кивок.

* * *

Был такой Алик Рейжевский.