Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Я уже чувствовал, что начинаю разлюблять Киру, но еще не настолько, чтобы сказать Лене: “Я тебя люблю!” Потому что, если честно, это не любовь к Кире стала уходить, а скорее, злоба на нее поднялась во мне. Покуда она там гуляет по Сочи и приценивается к попугаям, я здесь оскорбил чудесную девушку. Может быть, я с ней был бы счастлив, а не с тобой, дрянь такая! Да, да, да, именно такое чувство! Но я не мог сразу всё переменить в своей жизни, и поэтому сказал Лене: “Прости меня! Я сказал глупость. Конечно, я изменяю жене. С тобой”. – “Правда? – спросила она. – Точно изменяешь?” – “Точно. Изменяю. Уже изменил!” – я наконец обнял ее. “А когда? – спросила Лена, вывернувшись. – Ну-ка, говори, когда ты первый раз изменил своей жене со мной?” – “Когда мы поехали кататься на лодке, – сказал я. – На реке Лиелупе”. – “Может быть, ты врешь – устало усмехнулась Лена. – Но ответ правильный”.

Она перестала упираться локтями мне в грудь, и мы примирительно обнялись. И тут в дверь постучали. Это пришла Маша, ее подруга, и сказала, что надо перетаскивать вещи в новое жилье. Потому что они с Машей сначала сняли какую-то безобразную халупу, а потом знакомые нашли им приличную комнату. Я пошел помогать девчонкам.

* * *

Лена уехала на неделю раньше, чем кончился срок путевки – а сроки тогда были длинные, двадцать четыре дня. “А ты не хочешь поменять билет? – словно бы мельком сказала она. – Мои ведь тоже остаются”. Потом я, конечно же, кусал себе локти: ну что за идиот! Она же всё объяснила: ее мама с папой приедут только через неделю, и у нас будет дней пять привольной жизни в пустой квартире. Ах, как прекрасно! “Было бы!” – потом злился я сам на себя, потому что Лена меня нежно упрекала, что я не захотел поехать с ней в Москву. Но это – потом. А тогда я подумал: “Ага, ехать менять билет… Ладно, неделя не срок. Опять же мама обидится, что я не буду тащить ее чемодан”.

Глупо по всем направлениями. Мама была бы только рада. А мы с Леной чудесно бы провели эту неделю. Бы, бы, бы…

* * *

Потом были прекрасные дни – осень и начало зимы, мы мотались по моим друзьям, проводили долгие вечера и короткие ночи у Андрюши Яковлева, то есть в московской квартире его родителей, ездили ко мне на дачу, строили смешные планы. Нет, планы были очень серьезные и хорошие в момент мечтаний и загадываний, а смешными они оказались потом. Как всё неисполненное.

Лена была очень умная, с ней было так приятно разговаривать о современной литературе, особенно о переводной, немецкой и английской, она тут была большим специалистом, много рассказывала о писателях, про которых я вообще ничего не знал – и про книги, и разные забавные истории.

В гостях у Андрюши я, сидя рядом с нею, обнимал ее за плечо, а она строго говорила: “Что за демонстрация близости? Наши друзья могут подумать вообще неизвестно что!” Хотя мы почти всегда оставались у него ночевать.

Мы с ней ни разу не ссорились, если не считать давешнего вопроса, изменяю ли я жене. Лена была всегда весела и приветлива. Разве что однажды она разозлилась. В конце ноября, по первому снегу, мы приехали ко мне на дачу вшестером – Андрюша и Алик с девушками, и мы с Леной. Не слишком поздний вечер, сидим болтаем в гостиной, выпиваем понемногу – вдруг дверь в комнату отворяется, и входит Юрий Маркович Нагибин, дубленка нараспашку. (Я не запирал ни калитку, ни входную дверь.) Серьезный, даже мрачноватый Нагибин озирается, словно бы не может найти меня, потом говорит: “Привет! Денис, на минутку…”

На другой день Андрюша Яковлев сказал: “Когда вошел Нагибин, у меня прямо сердце захолонуло. Как в тот раз…” Я сразу понял, о чем он. Мы почти точно так же сидели вокруг стола 6 мая 1972 года, то есть всего полгода назад, – как вдруг вошел сторож из поселковой конторы и сказал мне: “Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым”.

Но на этот раз – ничего ужасного.

Нагибин вывел меня на крыльцо и сказал: “Мне звонила Алла, мама твоя, и сказала, что Кира, жена твоя, собралась на дачу. Алла просила, чтоб я тебя предупредил!” – “Большое спасибо, Юрий Маркович! Огромное вам спасибо! Простите, что вас обеспокоили”. “Ничего, ничего!” Я был очень тронут и польщен. Крупный советский писатель не поленился пойти на другой конец поселка, предупредить какого-то юнца. Наверное, это была мужская солидарность.

Я проводил Нагибина до калитки и увидел, что на дороге его ждет жена, Алла Григорьевна. Предупреждая мой вопрос, Нагибин объяснил: “Я ей сказал: «Стой здесь, жди меня, со мной не ходи»”. – “А почему?” – спросил я. “Я думал, что вы там все голые!” – сказал он. “Мы? Все голые?” – “Алла, мама твоя, сказала, что у вас там вроде бардачок…”

* * *

Мы с Андрюшей Яковлевым помчались к нему на дачу – у нас не было телефона, а у них был. Я с трудом дозвонился до Киры, что-то ей наплел. Кажется, она удивилась. Ведь она знала, что каждая наша встреча была для меня счастьем, подарком, манной небесной. А тем более приезд на дачу, да еще не по моим мольбам, а по ее желанию – вообще именины сердца, или как там Манилов говорил Чичикову.

Вернулись. Лена спросила, что случилось. Зачем приходил Нагибин, куда мы бегали с Андрюшей и что меня так взволновало-напугало? Наверное, у меня всё было на роже написано, поэтому я не стал сочинять какую-то легенду, а рассказал, в чем было дело. Шепотом и по-немецки: “Mein Weib wollte hierher kommen, aber ich habe «nein» gesagt”. Чтоб никто не понял. Хотя все всё сразу поняли, кроме нее. Лена вздохнула, замолчала и молчала до завтрашнего утра, а когда мы собрались в Москву, дорогой сказала мне, негромко и сухо: “Я больше никогда не приеду к тебе на дачу. Никогда. Терпеть такое унижение…” – “Какое унижение? – возмутился я. – Наоборот, это я… Это я…” Наверное, я хотел сказать, что это я унижался перед Кирой, чтобы она сюда не заявилась. “Не понимаешь, так молчи!” – оборвала меня Лена. “Ладно – вздохнул я. – На дачу, значит, не приедешь. А вообще