Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

в клеточки, обрадовался: “Правильно! – и вполголоса добавил: – Мякоть за три пятьдесят надо?” Обычная цена была два рубля, но за два рубля были жилы да кости. Какая удача, какое прекрасное и полезное знакомство!

Н

На троих

Бутылка водки стоила 2,87. Но, как пел Александр Галич, “Пол-литра всегда пол-литра, и стоит всегда трояк”. В винном магазине к тебе мог подойти незнакомый дядя и сказать: “Может, на троих?” или “Может, по рублю?” – а если их уже двое: “Третьим будешь?” Купленная поллитровка выпивалась в ближайшей подворотне. Где-то добывали стакан – если рядом был автомат с газированной водой, то брали оттуда, потом возвращали. Пить из горлышка считалось неправильным, хотя при отсутствии стакана – приходилось. Пили, разумеется, одним махом, по 165 граммов на нос. Разливали на глазок, но точно. Было поверье: если выливать водку из поллитровки, то она булькнет двадцать четыре раза, поэтому можно разливать в темноте или под столом (если дело происходит в кафе или рабочей столовой) по восемь бульков. Не знаю, не рисковал пробовать. Закусывали чем придется: плавленым сырком, луковицей, куском черного хлеба. Часто занюхивали рукавом пиджака, отсюда поговорка: “Выпили под сукнецо”. Еще одна важная часть ритуала – выпив “на троих” с незнакомыми людьми, нельзя было тут же прощаться и уходить. Надо было поговорить. О чем? Да о чем угодно. О футболе, о погоде, о работе. Был анекдот про Шостаковича – якобы он выпивал на троих, и мужики стали рассказывать о себе. “Я слесарь”. – “Я электрик”. – “Очень приятно”. – “А ты кто?” – “Я композитор”. – “Ну ладно, – сказали мужики. – Не хочешь рассказывать, и не надо, твое дело”.

“Народ и партия едины”

Любимая советская мантра, которую передразнивали так: “Народ и партия едины, но только разное едим мы”. Тут под “партией” имелась в виду номенклатура (см. ниже), а не рядовые коммунисты, которых было 18 миллионов из 18.5 млн членов КПСС.

Национальное по форме, социалистическое по содержанию

Так, по мнению партийных идеологов, должно выглядеть правильное советское искусство союзных республик. Герои книг, фильмов и спектаклей должны носить имена Турсунбай, Акоп, Резо, Валдис или Тарас, есть бешбармак, долму, шашлык, серый горох или галушки, любить свои народные песни, повторять пословицы своего народа – но при этом бороться за повышение производительности труда на заводе или увеличение надоев молока в колхозе и отстаивать принципы коммунистической морали в быту.

Нацмен

Обобщенное название неславянских народов СССР, сокращенно от “национальное меньшинство”. Считалось обидным, хотя и не таким оскорбительным, как “чурка”, “хачик”, “кацо” или “урюк”. Кстати говоря, литовцев, латышей, эстонцев и евреев, а также живущих в СССР поляков, немцев, финнов нацменами не называли. Так что надо признаться – слово “нацмен” означало представителей не только неславянских, но и “небелых” (или не совсем белых) народов. В детстве я считал, что “нацмены” – это такая национальность: смуглые, чернобровые люди.

Не был, не состоял, не участвовал

Формула, унаследованная от совсем старых советских анкет 1930-х годов, где задавались вопросы о членстве в дореволюционных “буржуазных” партиях или об участии в разных оппозиционных блоках. В наше время это было синонимом фразы “я тут вообще ни при чем”.

Не читал, но осуждаю!

Фраза донеслась из конца 1950-х, когда по всей стране развернулась кампания травли Бориса Пастернака. Многие простые граждане писали в газеты: “Я, конечно, роман «Доктор Живаго» не читал, но осуждаю сам факт публикации его на Западе”. Точнее говоря, это в редакциях сочиняли такие вот письма. Лишние слова вылетели, и остался смысл: “Не знаю, в чем дело, но не согласен!”

Невозвращенец

Человек, который не вернулся из заграничной командировки или туристической поездки и остался жить “там”.

Нужно знать разницу между невозвращенцем и перебежчиком. К последним относились люди, которые бежали за границу (разумеется, не ползком через границу, а выйдя из дверей советского посольства или отеля), прихватив с собой какую-то важную информацию. Например, шифровальщик Гузенко, разведчик Лялин, конструктор Федосеев. Изменники родины, проще говоря. А невозвращенец – это мирная фигура, его цель – не нанести ущерб государству, боже упаси, а найти более подходящее место для жизни и работы. Но практически во всех случаях невозвращенцу нужно было просить политического убежища – а это означало политический скандал.

Было несколько артистов балета – известных невозвращенцев. Отсюда анекдот: “Новые вопросы в анкете: «Есть ли у вас родственники в Большом театре?» и «Выезжали ли вы за рубеж? Если да, то почему вернулись?»”

Невыездной

Человек, которому запрещен выезд за границу. Это мог быть носитель секретной информации (например, сотрудник НИИ, связанного с военной тематикой). Но мог быть и политически неблагонадежный человек, диссидент, на которого у служб безопасности есть “компромат” (слово, кстати, из советского милицейского жаргона). Или человек, которого считают “объективно склонным к невозвращению”, – например, если у него есть родственники за границей. Или человек нарушил режим пребывания за рубежом – без разрешения на полдня смотался в “третью страну” (из ГДР в Чехословакию). Или был пойман на попытке контрабанды. Или моральный облик у него подкачал – за границей напился, подрался или пошел в стриптиз-бар. Невыездными также были люди, состоящие на психиатрическом учете.

Некролог

В СССР была особая культура некрологов. Они публиковались в газетах ведомственных, городских и центральных. Не было дня, чтобы в любой, самой скромной газете не было черных рамочек с мелкими буквами у нижнего края последней страницы. Но если умер большой человек, то некролог печатали на третьей странице. На первой – только если это Генеральный секретарь или председатель Совета министров. Ну или погибшие космонавты. Когда был убит Джон Кеннеди, газета “Неделя” (воскресное приложение к “Известиям”) поместила на первой полосе его портрет в траурной рамке. Был скандал: не по чину скорбь. Но главред “Известий”, который был зятем Хрущева, все-таки сумел убедить товарищей из ЦК КПСС, что американский президент, в общем и целом, соответствует уровню генсека или предсовмина.

Размер некролога, подписи под ним, наличие или отсутствие фотографии – всё это зависело от ранга покойника. Самый высокий уровень – подписи всех членов Политбюро и Секретариата ЦК КПСС и прочих “видных деятелей”. Часто это были никому не известные фамилии. Сопоставляя подписи под некрологами крупных ученых с подписями под некрологами военачальников, иностранная разведка вычисляла фамилии секретных конструкторов. Годами выковывались формулировки. “С глубоким прискорбием”, “Советское искусство понесло тяжелую утрату”, “Память об Иване Ивановиче Иванове навсегда останется в наших сердцах”, “Светлый образ Сергея Петровича Васильева навеки останется в памяти советского народа” и даже “Его великие творения переживут века”