Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

тебя идиотскими вопросами. Например: какая компартия больше по численности, американская или британская? Какая компартия в Европе влиятельней – итальянская или французская? (Вопрос на засыпку, потому что в разные годы по-разному.) И самое противное – насчет чугуна и стали: сколько выплавлено, сколько добыто, сколько намолочено, сколько соткано ситца на душу населения. Почему это самое трудное? Потому что советский человек был гораздо более осведомлен в международной жизни, чем во внутренней. Любовь к загранице выражалась еще и в том, что все пристально смотрели вторую часть информационной программы “Время” и читали международную информацию в газетах “Правда” и “Известия”. Плюс к тому: степень правдивости иностранных корреспонденций советские люди в принципе не могли оценить. Хотя, конечно, подозревали, что вранья там предостаточно. Но лишь подозревали. А вранье про внутреннюю жизнь, про “центнеры с гектара” и неуклонный рост благосостояния советских людей они оценивали ежедневно, а порой ежечасно, придя в магазин к почти пустому прилавку.

Но вот человек прошел эту самую выездную комиссию в райкоме. Честно говоря, эти садистические допросы обычно кончались утверждением характеристики, данной родным “треугольником”. Надо было очень постараться, чтобы ветераны партии тебя завернули. Но и это еще не всё.

Дальше был ОВИР, потому что кроме въездных виз, как во всем мире, которые тебе выдавали в посольстве страны, куда ты собрался, в СССР были еще выездные визы. То есть тебя официально выпускали в определенную страну на определенный срок. Выдавали воспетую Маяковским “краснокожую паспортину” и забирали твою, которая до 1975 года была маленькой и серенькой. Потом краснокожую надо было сдавать обратно. Да, указывалась одна страна посещения. И хотя между соцстранами – Чехословакией и Польшей, Чехословакией и Венгрией – пограничного контроля, по существу, не было и можно было сесть на электричку и смотаться, скажем, из Польши в ГДР и обратно – просто, как тогда говорили, “потоптать чужую землю”, чисто для интереса, это считалось ужасным нарушением визового режима. И если человека на этом вдруг ловили, то, почитай, всё – на несколько лет туристом только в Сочи или на Волгу.

Всё это касалось выезда в соцстраны. Но если человек собирался выехать в капстрану, а также в Югославию, которая занимала особое, промежуточное положение в геополитической картине советских чиновников, вот тут уж выездные комиссии работали более серьезно и придирчиво. И вообще было правило: сначала человек должен был хорошо себя показать в поездках по соцстранам, а уже потом мы его пустим в Югославию, а там, глядишь, и до Австрии дело дойдет.

* * *

В самом конце первого курса или в начале второго, я уж точно не помню, у нас на факультете стали собирать группу для поездки в Польшу. Что-то вроде студенческого туризма. Меня в эту группу включили и рассказали всё то, что описано выше. Я, конечно, был совсем не против съездить в Польшу, но вдруг, сам не знаю почему, мне стало противно. Я хотел съездить в Польшу, но совершенно не хотел стоять на двух выездных комиссиях, комитетской и райкомовской, отвечать на дурацкие вопросы, готовиться по части чугуна и стали и демонстрировать свою преданность великим идеям.

Хотя надо вспомнить, что в сентябре 1968 года, в самом начале первого курса, когда из-за нашей мелкой бузы к нам на морковку приехала делегация парткома, я, будучи в сильном подпитии, почти что искренне убеждал всех в своей комсомольской правоверности. Но мало ли что тогда было! А вот сейчас меня едва не стошнило, когда я представил себе этот экзамен на политическую грамотность и моральную устойчивость.

Я пришел к секретарю нашего парткома профессору Андрееву и сказал: “Леонид Григорьевич, извините, пожалуйста, но я не смогу поехать в Польшу, я недостоин”. – “Почему?” – “У меня незачет по физкультуре”. – “Так сдайте! Оформите допуск на пересдачу, и сдайте”. – “Я не смогу”, – сказал я. “Пробежать три круга не сможете?” – сощурился он. “Не смогу”. – “Так возьмите справку у врача, что вы такой, извините, слабосильный. Всё”. – “Не хочу”, – сказал я. “Чего вы не хотите?”, – он посмотрел на меня внимательно-внимательно. “Хотите честно, как комсомолец коммунисту?” – “Ну давайте”, – вздохнул он безо всякого энтузиазма. “Не хочу проходить выездные комиссии. Не хочу отвечать на вопросы про моральный облик и про чугун и сталь. Я комсомолец. Я – за!” – сказал я и сделал многозначительную паузу. “Надеюсь”, – ответил Андреев. “Да, – сказал я. – Я за. Но вот ходить на такие допросы не хочу”. – “А за границу съездить хотите?” – сказал он. “Да, – сказал я. – Хочу. Но по-другому”. – “А как?” – “А вот так, – сказал я. – Чтоб меня послали в командировку, если это будет нужно. И чтоб мне сказали: «Товарищ Драгунский, вот ваш загранпаспорт, вот ваш авиабилет, самолет вылетает тогда-то»”. – “Ага, – сказал Андреев и загадочно усмехнулся. – Это хорошо. А может быть, лучше вот так – чтоб вам позвонили и сказали: «Товарищ Драгунский, завтра вас ждут на конгрессе в Париже. Машина, которая отвезет вас в аэропорт, прибудет к вашему подъезду сегодня вечером». Так лучше?” – “Да, – сказал я. – Так безусловно гораздо лучше”. – “Что ж вы сидите? – сказал Андреев после короткой паузы. – Идите, всего доброго”.

Вот какая липучая штука тоталитаризм. Я хотел свободно поехать за границу, но в рамках тоталитарных правил игры. Я хотел стать важным человеком. Чтоб за мной присылали машину, чтоб мне на дом приносили выписанный паспорт. А о нормальном варианте, что я куплю билет на самолет, а потом пойду в посольство и мне шлепнут в загранпаспорт визу, я и не задумывался, даже не догадывался. В голову мне такое не вмещалось.

* * *

Поэтому, конечно, все завидовали Грише Меликишвили, он же лорд Грегори, что он так легко и бесхлопотно поехал в Лондон на целых два месяца. Ну, допустим, не так уж и бесхлопотно, наверное, его тоже слегка помучили, но, скорее всего, вопрос был решен где-то наверху, и эти мучения были чисто формальными, потому что нельзя же отпускать человека за границу совсем без мучений.

Но недолго филфак завидовал лорду Грегори.

Буквально через два дня писатель Плотников после завтрака вышел из гостиницы купить сигарет, оставив за столиком кафе своего сопровождающего, и направился прямо в полицию, где попросил политического убежища и тут же его получил. Гриша потом рассказывал, как его мучили журналисты. Он еще дня два прожил в Лондоне, но это были кошмарные два дня. Неприятные беседы в посольстве и бесконечные журналистские атаки. Один раз посольство даже устроило пресс-конференцию. “Но что я мог сказать? –