Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

объяснял он мне. – Я сказал только, что и подозревать не мог за Плотниковым такой прыти, что он абсолютно советский человек и никаких диссидентских разговорчиков со мной и вообще ни с кем не вел”. А потом обратно в Москву. Так что планируемые два месяца блаженства превратились в четыре дня суеты и позора.

Но настоящий кошмар для Гриши начался потом, когда писатель Плотников стал давать интервью разным “голосам” и “волнам”. Там он рассказал, что с детства мечтал вырваться, убежать, разорвать оковы, что планировал уплыть на надувном резиновом матрасе из Батуми в Турцию, перейти горы в Таджикистане или в Туркмении, или укатить в Норвегию на лыжах. Вспоминая всё это, невольно подумаешь, что бегство из СССР было действительно практически невозможным. Уж в Норвегию-то на лыжах точно не выйдет, там пограничников больше, чем контролеров в Большом театре. И вот Плотников рассказывал всё это, через каждые две минуты вспоминая “цепного пса режима” или “стражника из КГБ”, – такими словами он называл нашего бедного Гришу. Когда мы с Гришей сдружились уже как следует, я его спросил: “А вот скажи, пожалуйста, откровенно, если, конечно, можешь”. Он сразу понял, о чем я, и ответил: “Конечно, могу. Абсолютно откровенно. Никаким цепным псом я не был и охранником тем более. Ну, конечно, если что, я обязан был сообщить, но только сообщить, и только если что. А там, в Лондоне, было кому за ним на полном серьезе присмотреть. Они и присматривали. Но, видать, просмотрели”. – “Видать! – согласился я. – Что ж это они так?” – “Ну извини, старик, – сказал он. – Так оно всегда и бывает. Один поссать пошел, другой у стойки расплачивался. А он фр-р-р – и в участок. Полицейский, я имею в виду”. – “Что, целых два человека или даже три, считая тебя?” – изумился я. “Меня не надо считать, – строго сказал Гриша. – Два – это минимум. Видишь, как бывает”. – “Вижу”, – сказал я.

“А вот я тебе что-то по секрету скажу, – прошептал Гриша. – Я это никому не говорил, даже на пресс-конференции. И ответственным прикрепленным товарищам тоже”. – “Ну?” – сказал я в нетерпении. “Вот веришь мне? Вот мы прилетели днем, только разместились, морды умыли, только пообедали, а он мне говорит… А вот что он мне говорит? Вот догадайся, что он мне говорит”. – “Ну что-нибудь про валюту, наверное. Типа что он тайком сто фунтов стерлингов провез, купил в Москве у валютчиков. Или например, у него баночка черной икры есть, как бы ее толкануть”, – сказал я. “Эх ты, – сказал Гриша. – Материальный ты человек. Он сказал: «Пошли скорей в стриптиз!»”. – “Не может быть!” – я и вправду удивился. “Я сам не поверил. «Шутите», – говорю. А он говорит: «Серьезно, серьезно, пошли! Голых баб хочу посмотреть»”. Гриша достал из кармана пиджака пачку сигарет. Он курил “Новость” за 18 копеек, коротенькие, но с фильтром. Своим особым жестом, положив пачку на ладонь раскрытым торцом к себе, встряхнул руку. Выкатилась одна сигаретка. Он подхватил ее губами, чиркнул спичкой, закурил и вздохнул: “Да не свобода ему была нужна, не многопартийная система и разные мнения в разных газетах, как он по радио говорил. Звездёж это всё, старик. Голые бабы ему нужны были, и побольше. Свободный секс, проще говоря”. Я тоже закурил и двусмысленно сплюнул. “Нет, ты мне веришь? – спросил Гриша. – Нет, ты мне веришь?” Он всерьез забеспокоился. “Верю, верю, – сказал я. – Ты же мой друг, как мне тебе не верить. Я верю только тебе, а остальные звездят”. – “Честно?” – спросил он. “Честно”, – сказал я.

И тогда он как бы в награду рассказал мне, как на пресс-конференции он в третий раз, наверное, объяснял, кто такой писатель Плотников и зачем он приехал в Лондон. “И тут, понимаешь, вошли двое таких из газеты «Таймс», красавцы, длинноволосые, чуть ли не с маникюром, за версту видать, гомы. Опоздали! Наглые такие гомы! И одни мне этак, понимаешь, вальяжно говорит – «Repeat, please!» А я ему отвечаю – «I am not a bloody tape-recorder!»” (“Повторите, пожалуйста!” – “Я вам не сраный магнитофон!”)

Я дружил с Гришей, и этой дружбой как бы подчеркивал свою независимость от общественного мнения. Допустим, все говорят, что он – хм, хм, не совсем хороший человек. Но у них нет никаких доказательств. С писателем Плотниковым он просто влип в историю. Любой мог бы оказаться в таком положении, а остальное – сплетни и зависть.

Остается понять, зачем Гриша дружил со мной. В разные дни я отвечал на этот вопрос по-разному. Иногда я думал, чтобы польстить себе, что я просто такой необыкновенный и выдающийся. Действительно, на факультете я был заметным парнем. Меня до сих пор помнят, смешно сказать, и рассказывают про меня разные истории и анекдоты. Тут получается своеобразный системный резонанс. Ты заметный и популярный человек, из-за этого с тобой дружит всё больше и больше народу, люди стремятся с тобой общаться, приходят в гости, приводят к тебе своих друзей, как бы хвастаясь своим знакомством, и с той же целью приглашают к себе – чтобы сказать приятелям: приходите, у меня будет такой-то, и ты становишься всё более и более известным человеком и желанным знакомцем.

Может быть, дело не только во мне, а в моей тогда уже довольно известной фамилии, то есть фамилии моего отца? А может быть, моя компания писательских детей тоже сыграла свою роль. Я помню, как однажды Гриша привел к Андрюше Яковлеву известного южноафриканского писателя по имени Алекс Ла Гума. Седой красивый чернокожий мужик. И мы втроем довольно долго сидели и пили чай, южноафриканец осматривал книжные полки и картины, Андрюша давал пояснения. Наверно, Гриша этим визитом поставил какую-то галочку в каком-то своем реестре.

Но может быть, всё еще проще. У меня, то есть не у меня, а у моих родителей, была трехкомнатная квартира в Каретном Ряду, просторная, красивая, удобная, со стеклянным подъездом и лифтером – это, как оказалось, тоже немаловажно. А самое главное, мои папа с мамой и сестрой Ксюшей часто и надолго уезжали на дачу. Особенно по субботам и воскресеньям. А Гриша был патологический бабник. Он водил ко мне девчонок. Потому что сам он жил в двухкомнатной квартире, хотя в хорошем районе, но вдвоем с пожилой мамой. Со старушкой-матерью, как говорил он сам. Но это чуточку обидно – признать, что Грише нужна была просто хата. А я был к этой хате, как говорили в советское время, принудительный ассортимент.

* *