Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Гриша любил современную английскую литературу, любил свою карьеру, интриговал по мере необходимости, но больше всего, страстно и самозабвенно он любил заниматься любовью. Причем с девчонками попроще, как он объяснял мне. Хотя у него была пара любовниц на факультете. Про одну из них я никак не мог предположить, что эта изысканная бледная красавица отчасти декадентского обличья ложилась в постель с полноватым и всегда чуть-чуть неряшливо одетым Гришей. Однако ж он представил мне убедительные доказательства. Но более всего, повторяю, он любил простеньких. “Бибигоны”, как называл он их, адресуясь к сказке Корнея Чуковского. Чтоб были обязательно веселенькие, маленького роста, но при этом с фигуркой. Продавщицы, подавальщицы в столовых, почтальонши, судомойки и, разумеется, “зарянки”, то есть девушки, по большей части приезжие, работавшие в фирме бытовых услуг “Заря”. Они к нему просто липли. Наверное, вокруг него клубилась какая-то невидимая глазу, но ощутимая носом или какими-то другими органами чувств эротическая, слегка похабная аура.

* * *

Гриша Меликишвили просвещал меня. Он объяснял мне, что кроме разнообразных и прекрасных, светлых или трагических высоких чувств мужчины к женщине – и женщины к мужчине тоже, он на этом настаивал! – существует совершенно отдельная плотская любовь. Беззаботная услада. Секс как таковой. Мы обсуждали одну нашу общую знакомую, девушку во всех отношениях серьезную и да, да, да, не побоюсь этого слова, высоконравственную. В серьезных, скажем так, делах. Были случаи убедиться: никогда не лгала, не предавала, не льстила, не блуждала в лабиринтах приспособленчества. Но оказалось при этом, что она беззаветно обожала всякие этакие развлечения – и в этом тоже были случаи убедиться. Я спросил Гришу, нет ли тут какого-то неустранимого противоречия, которое впоследствии может покалечить ее психику. Раскол сознания, схизис, а там и шизофрения?

“Нет! – стал объяснять Гриша. – Никакого схизиса. Здесь интересная диалектика души и тела. Ты-то, старый эллин, – хихикал он, – небось, лучше меня знаешь про сому и псюхэ, про саркс и пневму, но я не о том. Тут двойная диалектика. Даже, я бы сказал, диалектика диалектики. Диалектические отношения души и тела, – он был вроде бы совершенно серьезен, – тоже диалектичны, то есть имеют свои взаимопереходы и отрицания. Вот, например. Ты можешь душою полюбить какую-то несчастную девушку, совсем некрасивую, ни кожи, ни рожи, ни фигуры, ни одёжи! – заржал он. – Что-то вроде «она его за муки полюбила», только не она его, а он ее. В смысле, ты ее. Просто от жалости. Так? Бывало такое?” – и он пристально и насмешливо взглянул на меня.

Я – почему-то смущенно – кивнул и даже пробормотал: “Да, да, куда деваться…”. Потому что и вправду, бывало.

“Вот! – поучал Гриша. – И ты наделяешь плотским желанием свои духовные чувства, свое милосердие, свою человеческую жалость к этой несчастной! Она начинает тебе казаться милой, даже красивой. Влекущей, сексуальной! И наоборот. Тебе чисто внешне нравится какая-то сущая дрянь, курва – но зато красотка ой-ой-ой! Хочется! Ах, как хочется! Но ты, против всякой очевидности – она же дура и шлюха, и ты это прекрасно знаешь, – ты все равно наделяешь свою низменную похоть чем-то духовным, ты облекаешь свое желание обнять ее и насладиться сексом – облекаешь в одежды возвышенного чувства к ее прекрасной душе. Якобы прекрасной! Она тебе начинает казаться умной, доброй, верной, понимающей тебя так, как никто тебя не понимает… Вот! Нет, я не хочу сказать, что этого надо избегать. И не пытайся, это неизбежно! Но – чтоб не заплутать в этих антиномиях нечистого разума, – он захихикал, – а лучше сказать, чтоб не свалиться с этих диалектических качелей, всё это надо отчетливо понимать. Видеть себя со стороны и понимать, что происходит”.

Насчет антиномий и диалектических качелей – это Гриша процитировал маленькую, но знаменитую книжку Якова Голосовкера “Достоевский и Кант”, я это сразу просёк.

Ах, боже мой, какие мы были тогда умные!

* * *

А сейчас я вспоминаю, что в 1994 году в беседе с американскими коллегами сослался на эту книгу и в ответ получил кривые ухмылки – из-за особенностей американского произношения. Ладно! Кто поймет, тот посмеется, а нет – и не надо, а мы вернемся в 1970 год.

* * *

“Но! – говорил Гриша далее. – Но все эти сладчайшие тонкости возможны лишь постольку, поскольку существуют – и мы должны это знать и уметь разделять: душа отдельно, тело отдельно. Надо уметь любить-уважать-обожать человека – неважно, кого, женщину, если ты мужчина, или мужчину, если речь о женщине, – просто как хорошего человека, – но не смешивая свои духовные устремления с телесными желаниями. Но всего важнее другое! – в восторге продолжал он. – При всем при том еще надо уметь наслаждаться телом, и только телом! Не отягощая свои услады никакими духовными гирями и веригами! Надо уметь беззаботно радоваться сексу! Но не забывать о социальных аспектах”, – вдруг оговаривался он и пересказывал факультетские, академические и издательские сплетни о “фифочках” и “хищницах”.

* * *

У него в портфеле в потайном кармашке всегда лежала пачка порнографических фотографий. Очевидно, переснятых с каких-то заграничных альбомчиков. Фотографии были разрозненные, но некоторые он сам выстраивал в серии. Он на полном серьезе говорил мне, что это очень помогает соблазнять девушек. Особенно таких, незатейливых. “Вот скажешь ей: «Давай веселые картинки посмотрим, а?» И на пятой карточке она твоя. Или например, предложишь ей что-то этакое, – он сладко хихикал, – а она тебе: «Ты что! Совсем с ума? Какой разврат! Никогда!» А ты ей фотокарточки покажешь и скажешь: «Да на Западе все так делают!» И порядок”. (В точности то же самое говорил мне другой наш старшекурсник, впоследствии ставший знаменитым, чуть ли не культовым американским филологом.) Но у меня таких картинок не было, поэтому испытать их действие я не мог.

Однажды Гриша меня слегка обидел. Наверное, нехотя. Он, скорее всего, не знал о моих отношениях с Кирой Срезневской, об этом тяжелом и оскорбительном романе. Кира издевалась надо мной гораздо сильнее, чем ветеран партии на выездной комиссии. Я страдал, но никому об этом не говорил. Тем более что у меня были параллельные увлечения. Какая-то извращенная версия служения Прекрасной Даме.

Гриша сказал: “Киру Срезневскую знаешь?” – “Знаю”, – сказал я. “А давай ее как-нибудь в гости позовем и картиночки ей покажем”. Я жутко покраснел. Может быть, он это заметил. Я спросил: “А что, она, по-твоему, давалка?” – “Что ты, что ты! – сказал он. – Чудесная девочка. Дочка крупного загранработника, умница”. – “Ну так и зачем?” – спросил я. “Тем интересней”, –