Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

И второй раз тоже про Киру. Был у нас доцент Рославлев, такая вот литературная фамилия, прямо из Загоскина. Хороший веселый мужик, хотя я уже не помню, чем он занимался. Вот он собрался жениться на одной нашей аспирантке. Тоня Кулик ее звали, из комсомольских богинь. Гриша сообщил мне эту новость и осудительно пожал плечами: “Что он, с ума сошел? Зачем он женится на Тоньке Кулик?” – “А что она, дура? Или плохой человек? Или по части морали хромает? Ведь нет же. Что ты в самом деле пристал к мужику?” – зачем-то я взялся защищать Рославлева, хотя он мне был совершенно никто, я и разговаривал с ним полтора раза за все пять лет на факультете. “Ну как тебе сказать, – протянул Гриша. – Как бы тебе это попроще объяснить. Понимаешь, Рославлеву жениться на Тоне Кулик – все равно как если бы я женился, ну, к примеру, на Кире Срезневской. Хотя, – тут же как будто уточнил он, – хотя Кира хорошая девочка, из хорошей семьи, не давалка и не дура”. – “Так в чем же дело?” – спросил я, испытывая сильное желание дать Грише по башке каким-нибудь тупым орудием, как пишут в милицейских протоколах. Тем более что разговор происходил у нас дома, и этих тупых орудий было предостаточно, начиная от бутылок из-под шампанского на полу около балконной двери и кончая кулинарным топориком, которым я только что отбивал антрекоты, – я пригласил Гришу к себе пообедать, поесть жареного мяса. Правда, кулинарный топорик – это, скорее, острое орудие. “Так в чем же дело?” – переспросил я, глазами примериваясь к тому, как бы половчее взять в руки кулинарный топорик, хотя точно знал, что ничего подобного не сделаю. “Тут что-то социальное, – сказал он. – Понимаешь, Рославлев – доцент, кандидат наук, докторскую заканчивает, в профессора глядит, а она всего лишь аспирантка средней руки. Ему надо жениться, например…” И он перечислил двух-трех кандидаток на выданье, кандидаток наук, я имею в виду. “Фу, какой ты странный! – сказал я. – Может, он просто молоденьких любит, он же старше ее лет на двенадцать, поди плохо”. – “Плохо! – сказал Гриша. – Бывают ситуации (и тут он поднял палец), когда социальное важнее сексуального”.

Через некоторое время, однако, Гриша женился на аспирантке. На Лерочке Валуевой. Я почувствовал себя слегка отмщенным за свои тайные обиды из-за его фраз о Кире Срезневской. Потому что с Лерочкой Валуевой у меня была… как бы это сказать… попытка романа, когда я был всего лишь на первом курсе, а она то ли на пятом, то ли уже в аспирантуре. Зимой, прощаясь в большой компании, когда мы все расходились в разные стороны, Лерочка снимала перчатку – хотя даме снимать перчатку не положено – и надолго задерживала мою руку в своей, сильно ее стискивая. И даже поигрывая пальцами. Потом мы стали целоваться. Она приходила в гости ко мне. Я приходил в гости к ней. Однажды нам помешал кот. Я уже отстегнул Лерочке подвязки и стал скатывать чулки вниз, целуя ее мраморные ляжки, как вдруг она засмеялась и мотнула головой кверху – на шкафу сидел здоровенный котище и смотрел на нас своими чудесными желтыми глазами. Лерочка засмеялась, я засмеялся тоже. Потом она сказала, что в каком-то французском фильме была точно такая же сцена – любовники и кот на шкафу… и как-то всё ушло в разговоры. Молод я был тогда и эмоционально хрупок.

Потом она приезжала ко мне на дачу, когда мой папа еще не купил большой хороший и удобный дом, – тогда мы снимали времянку, то есть крошечный домик, у Жданова. Вот туда я притащил ее в двадцатиградусный мороз. Не знаю, на что я надеялся. Я набросал дров в печку, но все равно мы сидели в шубах. Печка дышала жаром на нас, но в комнатах было дико холодно: протопить дом, даже такой маленький, нужно минимум полсуток, чтобы сначала разгорелась печь, а потом она отдала свое тепло воздуху. Мы сидели перед раскрытой печной дверцей, смотрели на пламя и целовались, а когда стало темнеть, аккуратно загасили печку и пошли обратно к автобусу. И потом еще было что-то такое, столь же детское, безрезультатное. Хотя Лерочка была старше меня и, наверное, опытней.

Примерно через год я навещал Леру и Гришу уже в семейном быту. Пил чай, разговаривал об умном и, на прощанье пожимая руку Лерочке, но уже без прежней игры пальцами, смотрел в ее чудесное лицо и ясные глаза, улыбался и вспоминал, как позавчера Гриша рассказывал: “Написал тайком от жены рецензию, за полсотни рэ. Одна хорошая девочка попросила кожаную юбочку, а она сорок пять стоит, вот пятерка сдачи, пойдем пропьем ее, старик?”

Но тут не было ни отместки, ни удовольствия, ни даже какого-то особого цинизма. Была усталость от этих бесконечных перекрестных приключений. Но и прекратить их тоже не было желания.

Мы с Гришей очень много разговаривали. Гриша любил разные умные советы. “Будь хорошим, – говорил он мне. – Но, если не можешь быть хорошим, будь хотя бы осторожным. И вообще применяйся к обстоятельствам”.

Как-то мы гуляли по Измайловскому парку – Гриша жил неподалеку.

Он часто ходил со старым зонтом-тростью. Мы шли по аллейке, темнело, и вдруг впереди показалась стайка юной шпаны. Те самые ребята, которые начинают разговор с “дай закурить”, а потом могут отнять деньги или набить морду – просто так. “А хули тебе надо? А ты с какого района? Хули ты по нашему парку ходишь?” Однако Гриша шепнул: “Быстро возьми меня под руку, и вперед!” Я взял его под руку, а он вдруг слегка закинул голову, состроил на лице слабоумную маску, приоткрыл рот, чуть ли не слюну пустил, закатил глаза и попер прямо на них, прихрамывая и судорожно опираясь на свою трость. Шпана расступилась, и кто-то даже сочувственно кивнул мне. Ясно было, что я вывел на прогулку больного родственника. “Вот, брат, учись!” – ухмыляясь, сказал Гриша, когда опасности уже не было. Я был в восторге от такой ловкости. Но потом мне стало неприятно: а вдруг он со всеми так, и со мной тоже?

Когда умерла его мама, Гриша сказал: “Покойникам легче, нам тяжелее. Им уже совсем никак, а мы тут страдаем без них, по ним”.

А когда умер мой отец, Гриша сказал мне: “Ну