За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

в далекое советское время, когда еще на «папиросной» бумаге читал «Чонкина». Бумагу такую использовали, потому что можно было заложить в пишущую машинку двенадцать экземпляров, а не пять-шесть, как с обычной бумагой. Некоторые умудрялись и больше печатать, если хорошая машинка была — закладывали и по пятнадцать листов. Поэтому использовали такую бумагу. Потом каждый экземпляр собирали в папочку. Некоторые сшивали, делали специальную безымянную обложку, чтобы можно было читать в метро, и было бы незаметно, что это самиздат. Как правило, такие самиздатовские книжки передавались только через друзей и хороших знакомых. И, естественно, все, что попадалось тогда в руки из Войновича, было прочитано взахлёб. У меня был близкий старший товарищ, года на три постарше меня — Марк Барбакадзе, который следил за самиздатом и снабжал нас. Он и дал мне читать Войновича. Сам Марк был в полном восторге, мы все тоже — весь наш круг, с кем общались. И потом, <в лучшие времена>, все, что выходило из Войновича на русском языке, я прочел, у меня дома все есть, а последние его книжки — с автографами. Но я до сих пор нахожу в его книгах что-то новое. У меня есть и книга его стихов, тоненькая, с картинками. Недавно нашёл совершенно потрясающие строки о текущем, и настолько точно, что не в бровь, а в глаз. Процитирую первые: «Мы всё плывем, но всё не там, / Где надо по расчетам…». Все его произведения, на мой взгляд, и с точки зрения общественно-политической жизни страны, и с точки зрения литературы — высший пилотаж.

Лично мы познакомились лет десять назад. На каком-то общественном мероприятии Владимир Николаевич сам ко мне подошёл и сказал, что читал (или слышал) мое выступление. Они были вдвоём — с супругой Светланой, и он захотел со мной переговорить.

Я работал тогда в РАО «ЕЭС», и мы договорились встретиться на Профсоюзной, недалеко от моей работы. А после того стали часто общаться — встречаться, перезваниваться. Безо всяких событий, просто так. Выяснилось, что он к Черногории имеет прямое отношение. А я очень люблю эту страну, часто там бываю, и мы потом вместе туда ездили. Он мне рассказал, среди прочего, что он — ВОйнович, а не ВойнОвич.

Все его произведения, на мой взгляд, и с точки зрения общественно-политической жизни страны, и с точки зрения литературы — высший пилотаж.

У Владимира Николаевича была такая особенность, что он как-то легко входил в любую тему, в любой разговор. Скажем, я рассказывал что-то по своей работе — он активно участвовал в обсуждении. Иногда вспоминали и обсуждали реформы Гайдара, приватизацию, реструктуризацию электроэнергетики, и он вникал в каждую деталь. В частности, расспрашивал меня, как устанавливаются тарифы на электроэнергию, как регулируется загрузка электростанций, принадлежащих разным собственникам. Удивительно любознательный был человек. Иногда он просто так мне звонил после того, как прочтет какую-нибудь статью или сообщение, и спрашивал: «Как вы к этому относитесь?» Вместе мы могли обсуждать самые разные темы. Помню, как-то мы с ним обсуждали футбол. Я за «Спартак» болел. Он спрашивает: «А почему вы за „Спартак“ болеете?» А я ему рассказываю, что дед мой был когда-то в ссылке на северах и там тесно общался с одним из братьев Старостиных — основателей футбольного клуба «Спартак». С тех пор вся наша семья болеет только за «Спартак». И вот так Владимир Николаевич вникал буквально во все, в том числе и в футбол. Но, конечно, больше всего его интересовало то, что в нашей стране происходит. Причем не столько большая политика, сколько жизнь обычного человека.

Еще на «папиросной» бумаге читал «Чонкина». Бумагу такую использовали, потому что можно было заложить в пишущую машинку двенадцать экземпляров, а не пять-шесть, как с обычной бумагой.

У меня тоже возникало к нему много вопросов. Например, когда он писал свой «Автопортрет». Он иногда давал мне читать какие-то кусочки оттуда — узнать от меня, насколько актуально получается или нет. Я говорил тогда: «Володя, пишите все». А давать какие-то оценки мне и в голову не приходило. Он сам к себе очень критически относился — по-моему, это редкое качество. Я знаю некоторых писателей: все они считают, что пишут гениально. А у него прямо наоборот было: он все время искал в своих текстах какие-то изъяны, слова подбирал, следил, чтобы дважды одно и то же слово не повторялось, и, если находил, то всерьез расстраивался.

Удивительный человек был. Масштаб личности невероятный. Я уже говорил, что не мне судить о литературных достоинствах его произведений. Но я всегда восхищался им как очень цельным и очень хорошо понимающим окружающую жизнь человеком. И ещё. Он общался настолько по-свойски, что порой забывалось, что говоришь с действительно великим человеком, каковым я его всегда воспринимал. По его месту в литературе, по уровню самовыражения я считаю его равным Гоголю, Булгакову, Зощенко, Ильфу и Петрову. Он велик и по осмыслению времени. Я профессиональный управленец, много занимался экономикой и могу судить, насколько глубоко он разбирался в этих вопросах. Выяснилось, что он и классиков политэкономии читал, и Гелбрейта, и Оруэлла, и других. Оруэлла он иногда почти дословно цитировал, очень любил его «1984». Но, в отличие от Оруэлла, у Войновича жизнерадостная фантастика — с его-то нелегкой жизнью, с его пониманием всего того, что происходит у нас в стране, и куда это может привести…

Если же обсуждать «Чонкина» Войновича и «Швейка» Гашека, то исходя из того, как обычный, рядовой человек воспринимает жизнь, — а Чонкин и Швейк воспринимают жизнь как обычные люди, — эти произведения можно сравнивать, Чонкин и Швейк сопоставимы. Взять, к примеру, знаменитый портрет эрцгерцога Фердинанда, засиженный мухами: не важно, кто именно на портрете — этот эрцгерцог, или Ленин, Сталин, Путин. Отношение рядового человека к тому, кто изображен на портрете, — это важно. И так же важно, как именно обычный человек, посетитель кафе, независимо от того, где оно находится — в Австро-Венгрии, в Чехословакии, в России, на Украине, — реагирует на этот засиженный мухами портрет.

Владимир Николаевич с сарказмом говорил о тех деятелях, которые любят обсуждать так называемый особый путь России: сегодня они молятся на иконы и носят хоругви, а не так давно рушили церкви, ломали кресты и вешали попов. По нему можно изучать наше время: по Солженицыну сложнее, хотя он и Нобелевский лауреат, а по Войновичу можно изучать отношения между людьми. По глубине осмысления социально-политических процессов в нашем обществе в XX веке он сопоставим