Война и общество - Синиша Малешевич

за укрепление и во многом институционализацию кастовых различий (формализованных в ходе переписи населения), а также создание условий, способствовавших постепенному росту антагонизма между мусульманами и индусами, но и за то, что установленный имперский порядок был в целом предназначен исключительно для обеспечения экономической и геополитической выгоды Великобритании. Как утверждает Дарвин (Darwin, 2008: 16), это была «модель правления, с помощью которой товары и доходы колониальных регионов при желании могли быть направлены на любые имперские цели. После установления своего господства британцы обложили индийцев налогами, чтобы покрыть военные расходы – на содержание армии сепаев, – которая была необходима им в Азии».

Османская империя

Хотя аргументы «европеистов» о разрушительности войн, происходивших за пределами Западной Европы, выглядят вполне убедительно, если речь идет об империях Китая и Индии, они требуют серьезных оговорок, когда мы переходим к рассмотрению исторических примеров, связанных с Османской, Российской и Японской империями. В этих случаях отличительной чертой является то, что войны здесь выступали в качестве генератора модернизации и развития. Учитывая, что все три империи находились при этом за пределами Западной Европы, это ставит под сомнение некоторые положения, выдвигаемые европеистами.

Османская империя не только возникла в результате войн, но и в значительной степени существовала за счет войн и постоянных завоеваний. Этим она обязана своему воинственному протоклассу, который чрезвычайно серьезно относился к исламской протоидеологии и доктрине священной войны, или джихада (сформулированной в милитаристской традиции гази). Относительно быстро империя распространила свою власть на три континента[71].

Однако военный успех требует соблюдения баланса между идеологией и социальной организацией: секрет быстрого расширения Османской империи заключался в правильном сочетании исламской протоидеологии и эффективного организационного потенциала, который превратил небольшое сельджукское племенное объединение в мощную и прочную мировую империю, занимавшую «территорию большую, чем Римская империя» (Jones, 1987: 175). Хотя вторжения кочевников и крупномасштабные завоевания случались в истории довольно часто – наиболее яркими примерами являются военные достижения Тамерлана и Чингисхана, – османское завоевание следует признать уникальным в двух отношениях.

Во-первых, в отличие от традиционных кочевых армий, которые не имели единой и всеобъемлющей протоидеологии и, как следствие, были недолговечны, поскольку смерть правителя часто приводила к распаду племенного единства и постепенному поглощению бывших захватчиков через межплеменные браки (Hall, 1985: 87), османы обладали собственной монотеистической доктриной, вокруг которой выстраивались стабильные и прочные культурные и политические основы империи[72].

Во-вторых, империя обладала мощной социальной организацией, способной поддерживать высокоорганизованную военную машину, костяк которой к 1528 году составляла 87-тысячная регулярная армия (Inalcik, 1994: 88). Постоянная боеспособность поддерживалась также изобретением эффективной системы набора рекрутов для элитных войск через институт девширме. Эта система комплектования профессиональной рабской армии и гражданской службы оказалась исключительно эффективной, поскольку, с одной стороны, она уравновешивала зависимость правителей от аристократии, а с другой – способствовала появлению лояльных, высококвалифицированных, дисциплинированных и чрезвычайно мотивированных элитных солдат и бюрократов, существование и смысл жизни которых были тесно связаны с судьбой империи. Поскольку солдаты-янычары в основной своей массе являлись новообращенными мусульманами, которые в детском возрасте были взяты от родителей-христиан и проходили профессиональную подготовку отдельно от остального общества, у них не было никаких иных привязанностей, кроме империи. Другими словами, система девширме сочетала в себе сильное воздействие протоидеологии с эффективной, основанной прежде всего на заслугах, организацией, которая искореняла все местные и родственные связи, что в определенном смысле делало эту янычарскую модель близким подобием веберианской бюрократической организации. Поскольку большинство высокопоставленных военных и чиновников являлись выходцами из этой меритократической системы и составляли образованную правящую элиту (аскеры), появившаяся в результате социальная организация Османской империи оказалась гораздо более компетентной, чем те, что образовались в любой части все еще полуфеодальной Западной Европы. Соответственно, беспрецедентная скорость имперской военной экспансии была отнюдь не случайной, а имела глубокие социологические корни: высокоразвитые механизмы бюрократизации и протоидеологизации насилия.

Несмотря на отсутствие многополярной государственной системы, военная конкуренция Османской империи с европейскими государствами и другими соседними империями послужила важным катализатором общественного развития. Для ранней Османской империи были характерны организационные инновации и открытость к изменениям. В качестве примеров можно привести применение систем управления тимар и миллет, первая из которых обеспечивала получение дохода через местных аристократов, которые также несли военную службу, а вторая была ответственна за сохранение межрелигиозного примирения путем предоставления значительной общинной автономии различным религиозным и этническим группам населения империи (Darwin, 2008: 76). К числу достижений Османской империи следует отнести строительство крупных городов, университетов и библиотеки, а также успехи в медицине и технологическом развитии, включая изобретение сложных маяков и автоматической мукомольной мельницы (Jones, 1987: 175). Она вела искусную дипломатию, стравливая между собой европейские государства. И самое главное, она создала мощную военную организацию, которая казалась непобедимой в ходе территориальной экспансии в Европу, Африку и на Ближний Восток. Пример Османской империи ясно показывает, что аргумент европеистов об укоренившемся пагубном характере войн за пределами Западной Европы требует пересмотра, поскольку большинство войн, которые велись в первые и средние годы османской экспансии, оказались весьма полезными для развития империи. Действительно, османские города не обладали реальной автономией, городское население оставалось относительно небольшим, а какие-либо предпосылки к созданию независимого гражданского общества полностью отсутствовали[73]. Однако отсутствие свобод не означает автоматически вытекающего из этого наличия экономического застоя и негибкого традиционализма. Напротив, пример Османской империи демонстрирует альтернативный сценарий перехода к раннему модерну, в котором милитаризм сочетался с меритократией, а войны использовались в качестве основного средства развития через экспансию. Тот факт, что Османское государство представляло собой хищническую империю и «машину для грабежей», которая зависела от военных побед и успешности стратегии: «вести войну не дольше трех лет», пока «победы и приобретения не окупят расходы» (Jones, 1987: 185), – указывает лишь на то, что в социальном развитии не существует единого пути. Поскольку Османская империя создавалась в первую очередь как военная машина, до тех пор, пока она расширялась, она была очень успешной, а войны, которые она вела, приносили пользу ее развитию. Последующий упадок и окончательная гибель империи не были результатом структурных сбоев, отсутствия свобод или гражданского общества. Напротив, они стали результатом высоких имперских достижений; именно успех привел к стагнации. Как и в случае с императорским Китаем, экономическое превосходство в сочетании с военной мощью привело к попаданию в «ловушку высокоуровневого равновесия». Не случайно, что падение империи произошло на самом пике ее могущества и было инициировано наиболее успешным ее правителем, Сулейманом Великолепным, который положил начало переходу от меритократической системы девширме к построению непотической сети вокруг правящей элиты. Разрешив продажу должностей и