Война и общество - Синиша Малешевич

нанести решающее поражение войскам Османской империи (Clodfelter, 1992: 331). Все эти военные успехи позволили поднять престиж империи и укрепить ее имперские устремления. Однако военные победы также вскрыли существование идеологического раскола между теми, кто видел в России по сути европейское государство и выступал за дальнейшую модернизацию по этому образцу («западниками»), и теми, кто был воодушевлен стремительной экспансией в Азию и приписывал России мессианскую роль «третьего Рима», которая состояла в распространении православной веры, достижении «духовного единства» с многочисленным русским крестьянством и доминировании на большей части территории Евразии («славянофилами»). Неожиданное и шокирующее поражение в Русско-японской войне 1904–1905 годов продемонстрировало ограниченность обоих этих видений, а также стало мощным индикатором внезапного и драматического подъема еще одной формирующейся военной державы – Японии.

Япония

История Японии тесно связана с военным делом и ведением войн. Ее географическое положение – острова на краю Тихого океана – означало, что до определенной стадии технологического прогресса ее восточные, южные и северные границы практически не нуждались в защите, а непосредственная близость только к одной из крупных держав – ориентированным внутрь себя Китаем – определяла отсутствие угроз и на западных границах. Вследствие такой геополитической стабильности Япония пережила гораздо меньше межгосударственных войн, чем большинство других крупных государств. Однако, как это ни парадоксально, она создала наиболее милитаристскую социальную структуру, изменения в которой в значительной степени зависели от преобразований военной организации. Основной причиной такого положения дел являлись непрекращающиеся гражданские войны, достигшие своего пика в условиях анархии враждующих вотчин на протяжении XV и XVI веков. До этого периода, и особенно с XI и XII веков, Японией управляла военная организация, на вершине которой стоял сёгун (генералиссимус). Она включала в себя многочисленный воинственный протокласс самураев, которые в союзе с феодалами доминировали над остальными членами общества. Абсолютное превосходство военных было заметно по чрезвычайно иерархической, ритуальной и формалистской этике (позже усиленной конфуцианством), которая пронизывала все общество и прославляла статус, честь и подчинение властям как свои главные принципы.

Крушение системы правления сёгунов, сопровождавшееся появлением местной знати даймё в конце XV века, привело к дезинтеграции центральной власти и затяжному периоду гражданских войн между конкурирующими кланами. Такой ход событий оказался ключевым для трансформации Японии, поскольку интенсивные военные действия привели к «военной революции, подобной той, что происходила на Западе» (Herwig и др., 2003: 208), включая появление пушек и огнестрельного оружия, развитие военной инфраструктуры и значительное увеличение численности армий. Например, полководец Хидэёси, который в 1590 году объединил Японию под единой центральной властью, «сумел собрать армию в 250 000 и более человек, приказав своим дайме направить для службы в армии определенное количество крестьян и горожан» (Herwig и др., 2003: 209). Что еще более важно, интенсивные боевые действия между различными военачальниками, во многом походившие на многополярную конкуренцию европейских государств, послужили косвенным катализатором развития, поскольку окончание длительного периода войн принесло экономическую и политическую стабильность, которая сохранялась в течение почти 250 лет. Гражданские войны заставили конкурирующие кланы провести технологическую модернизацию, а также мобилизовать различные слои общества, которые традиционно оставались в стороне от участия в боевых действиях. Хотя, в отличие от Западной Европы, такая зависимость от широких слоев населения не обязательно вела к расширению свобод или зарождению гражданского общества, тем не менее она привела к возникновению необычной ситуации, благодаря которой Япония достигла того, чего Европе пришлось ждать еще несколько столетий, – внутреннего умиротворения всего государства. Правление сёгуната Токугава стало не только периодом изоляции Японии от остального мира (политика сакоку), но и эпохой интенсивной государственной централизации и разоружения. Начиная с 1588 года, когда сёгун Хидэеси издал закон «об охоте на мечи», за которым последовал указ сёгуна Иэясу в 1603 году, запрещавший использование огнестрельного оружия на всей территории Японии, страна активно разоружалась. Этот процесс был успешно завершен в 1630-х годах: «восстание христиан в области Симабара в 1637 году стало последним случаем серьезного применения огнестрельного оружия в Японии на протяжении двух веков» (Keegan, 1994: 40–6; Herwig и др., 2003: 212)[75], [76]. Таким образом, Япония стала первым государством, где центральное правительство добилось почти абсолютной монополии на легитимное применение насилия. В результате одновременного проведения политики умиротворения и изоляции Япония смогла развить меркантилистскую самодостаточную и автаркическую экономику, успешный рост которой не зависел от внешней торговли или импорта. Иными словами, изоляция не означала экономического упадка. Напротив, в XVII – начале XVIII века Япония являлась политически стабильной и экономически процветающей страной, отличавшейся быстрым ростом населения, региональной специализацией (производство текстиля и керамики, металлообработка, издательское дело), высоким уровнем развития внутренней торговли и интенсивной урбанизацией[77].

Для примера, общее население Японии увеличилось с 12 миллионов в 1600 году до 31 миллиона к 1721 году, а в ее столице Эдо проживал 1 миллион человек. В начале XVIII века Эдо был вдвое больше Лондона (Totman, 1993: 140). Поскольку дайме и самураи селились в небольших городах со своими семьями, многие города напоминали военные гарнизоны, так как большую часть их населения составляли представители этого наследственного воинского протокласса. Как отмечает Дарвин (Darwin, 2008: 135): «К 1700 году половину из 1 миллиона жителей Эдо составляли самураи, жившие в больших клановых поселениях, которые занимали почти три четверти городской территории». Другими словами, монополизация насилия государством способствовала тому, что военные оставались привилегированным протоклассом и основным институтом социального устройства.

Следствием политики изоляции являлось сокращение числа контактов, а значит, и конфликтов, и войн с соседями и европейскими державами. Несмотря на то, что Япония не имела военно-морского флота, внушительной мощи ее вооруженных сил было вполне достаточно для того, чтобы к началу XIX века страна оставалась неуязвимой для внешних нападений. Однако, несмотря на строгое соблюдение принципов изоляционизма, Япония в период правления Токугава оставалась открытой для китайского культурного и экономического влияния, поскольку конфуцианская протоидеология поддерживалась государством, а китайским купцам и ремесленникам разрешалось здесь селиться и основывать свои «чайнатауны». Кроме того, японские правители разрешили голландским торговым судам ограниченный доступ в порт Нагасаки, который служил «узкими воротами и пунктом сбора информации (по требованию бакуфу [правительство сёгуната Токугава] капитаны заходящих в порт судов должны были писать “новостные отчеты” для последующей передачи их в Эдо)» (Darwin, 2008: 135). Таким образом, несмотря на то что Япония оставалась закрытой для остального мира, ее правители были в курсе происходящих в нем событий. Как только стало очевидно, что политика сакоку перестала себя оправдывать (Япония начала серьезно отставать в развитии), правители смогли осуществить быструю трансформацию, что однозначно указывает на