Война и общество - Синиша Малешевич

были обеспокоены тем, что федеральное правительство уже находится в руках рабовладельцев-южан. В конечном итоге эскалация этих конфликтов привела к первой современной индустриальной войне – Гражданской войне в США (1861–1865), в которой участвовало более 3 миллионов солдат и погибло свыше 600 000 человек (Clodfelter, 1992: 528). Огромное число человеческих жертв во многом объяснялись столкновением в этой войне современных технологий и досовременных тактик. Когда традиционные массовые пехотные атаки были встречены новым, дальнобойным, скорострельным и более точным оружием, тысячи солдат погибали под огнем пулеметов, стрелявших из укрепленных укрытий.

Несмотря на беспрецедентные человеческие жертвы и разрушения, которые принесла эта Гражданская война, ее итог не выражался в ослаблении государства, как это было в большинстве случаев, связанных с гражданскими войнами в Африке и Латинской Америке. Напротив, прямым следствием победы северян стало укрепление федерального правительства и исключительный рост организационных полномочий государства. По сути, Гражданская война стала «второй американской революцией»: «федеральное правительство превратилось в источник власти, способный напрямую вмешиваться в жизнь граждан штатов, по своему усмотрению отменяя те полномочия, которые первая “славная революция” закрепила за местными властями». Итоги войны позволили создать «национальную банковскую систему и национальную валюту, повысить тарифы, выделить федеральные ресурсы на поддержку государственного образования и обеспечить такие внутренние улучшения, как строительство трансконтинентальных железных дорог» (Anderson и Cayton, 2005: 301). При этом вместо разделения и поляризации Гражданская война была институционально оформлена и до сих пор служит символом единства в памяти американского общества. Соответственно, вместо того чтобы выступить сдерживающим фактором для дальнейшего развития, Гражданская война стала основным катализатором государственного и национального строительства, поскольку ее непосредственным результатом явилось резкое усиление бюрократической и идеологической мощи американского государства. Более того, поскольку военная победа в Гражданской войне была сформулирована в моральных терминах (победа над злом, которым является рабство), она также укрепила более широкий американский мета-нарратив, лежащий в основе доминирующей нормативной идеологии, в соответствии с которой США рассматриваются как маяк человеческой свободы. Этот идеологический абсолютизм, опирающийся на идею этической и политической исключительности, допускает и даже обязывает к совершению насильственных действий во имя всеобщей свободы. Раннее завоевание Северной Америки, испано-американская война и другие полуколониальные авантюры, а также войны XX и XXI веков основываются на этом же представлении, согласно которому военное завоевание – это не что иное, как коллективная жертва американцев во имя морального и политического развития человечества.

Иными словами, именно потому, что войны в Северной Америке являлись далеко не безобидными, они заложили основу для возникновения институционально сильных государств. Таким образом, североамериканский опыт является, пожалуй, самым серьезным вызовом аргументам европеистов, поскольку он убедительно доказывает, что отсутствие существенной многополярности и наличие гражданских войн не обязательно являются препятствиями для политического и экономического развития. Возвышение США как глобальной сверхдержавы исторически и в решающей степени обусловлено войнами и насилием. Регулярные военные действия – от этнических чисток коренного населения, войн за континентальное господство в XVIII и XIX веках до Гражданской и двух мировых войн – сыграли решающую роль в формировании высшего организационного и идеологического каркаса, ставшего основой для дальнейшего нарастания военного, политического и экономического могущества страны.

Заключение

Появление современного бюрократического конституционного национального государства, способного полностью контролировать свои границы, отражать интересы и ценности своего населения и способствовать экономическому росту, следует рассматривать как во многом исключительное и чудесное событие. При том, что некоторые существенные предпосылки для реализации такого сценария имелись в Азии и других странах (Hobson, 2004), нет никаких сомнений в том, что рождение современности являлось в первую очередь европейским чудом. Тем не менее важным моментом, который так часто упускают из виду в этой истории неожиданного подъема Западной Европы и в конечном счете остального мира, является глубоко насильственный характер его происхождения. Как следует из двух предыдущих глав, краеугольными камнями современности служат кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация. Ранний подъем Европы во многом был обусловлен регулярными войнами, которые заставляли правителей делиться полномочиями, расширять свободы, создавать административные аппараты, фискальные системы, военные машины и представительные институты. В этом смысле затяжные войны оказывались генератором интенсивного социального развития. Однако далеко не вся Европа оказалась в выигрыше от войн: многие политические образования были поглощены более крупными и хищными государствами, другие регионы были опустошены до неузнаваемости, а некоторые застряли в порочном круге непрекращающегося и разрушительного насилия.

Это неравномерное воздействие войн еще более выражено за пределами европейского континента. Войны и организованное насилие не являются явлением, ассоциирующимся исключительно с подъемом Запада, они оказывали и продолжают оказывать самое различное влияние на государства по всему миру. Если имперский Китай, Индия, основная часть Африки, Латинская Америка и большая часть постколониальной Азии вписываются в нарисованную европеистами картину разрушительных внутригосударственных конфликтов, препятствующих социальным изменениям и развитию, то история Османской империи, Японии, России и, прежде всего, Соединенных Штатов представляет собой наглядные примеры того, как организованное насилие выступило в роли главной предпосылки для интенсивной модернизации. Хотя ранняя, досовременная Европа и стала первоначальным катализатором такой связанной с насилием трансформации, но после того как джинн оказался выпущенным из бутылки, пути назад уже не было – Западная Европа не обладала монополией на взаимосвязь между войной и социальным развитием. Тем не менее характерным для этой взаимосвязи является постоянное влияние социальной организации и идеологии: хотя нет никакой гарантии, что хорошо организованные и идеологически пропитанные военные машины в конечном итоге приведут государство к экономическому росту и культурному прогрессу, почти несомненно, что дезорганизованные и идеологически непоследовательные аппараты принуждения будут регулярно оказывать разрушительное воздействие не только на общественное развитие, но и на само государство. Однако, чтобы лучше понять динамику этих двух важнейших социальных процессов – кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации, – необходимо проанализировать внутреннюю механику их работы. Поэтому следующие главы посвящены рассмотрению национализма, пропаганды, стратификации, солидарности и гендера в контексте этих двух ключевых процессов.

Часть III

Военное дело: теория и практика

6. Национализм и война

Введение

Общепринятая точка зрения заключается в том, что война неизменно и радикально изменяет устоявшиеся модели групповой однородности и солидарности. Обычно предполагается, что начало войны очерчивает более четкие границы между группами по всей линии конфликта, усиливая тем самым внутригрупповую солидарность и однородность по отношению к несущим угрозу внешним группам. В частности, затяжные насильственные конфликты регулярно рассматриваются как повод для интенсивного внутригруппового сплочения на национальной почве. Хотя существуют разногласия по поводу того, предшествуют ли войны и насилие прочным национальным связям и, соответственно, порождают