Война и общество - Синиша Малешевич

ли их, или же война сама по себе является прямым результатом усиления националистических чувств, практически никто не выказывает сомнений в том, что вспышка войны почти на инстинктивном уровне приводит к укреплению внутригрупповой солидарности и национальной гомогенности. Основная цель данной главы – оспорить эту предполагаемую связь между войной, макроуровневой солидарностью и групповой однородностью. В противовес этому я утверждаю, что национальная гомогенизация и предполагаемая крупномасштабная групповая солидарность, наблюдаемые во время войны и в контексте насильственных конфликтов, не являются автоматическими и неизбежными и не связаны напрямую с войной как таковой. Не являясь причиной или прямым продуктом войны, мнимая солидарность на макроуровне и групповая однородность, демонстрируемые во время жестоких конфликтов, возникают вне этих конфликтов. Другими словами, гомогенизация представляет собой не автоматическую социальную реакцию, а сложный процесс, требующий длительной институциональной работы. Внутригрупповая солидарность – это не то, что происходит «само собой» и возникает естественным образом во время войны. Это спорный и запутанный процесс. Для запуска процессов макроуровневой сплоченности и национальной гомогенизации необходимо еще до начала военных действий обеспечить наличие и полноценное функционирование двух ключевых структурных столпов: центробежной идеологизации и кумулятивной бюрократизации насилия.

В первой части данной главы представлен критический анализ двух доминирующих типов объяснений, связывающих военные действия с групповой однородностью, а во второй части – альтернативная интерпретация.

Война и групповая однородность

Заблуждение натуралистов

Хотя связь между войной и групповой сплоченностью является объектом анализа различных дисциплин, включая психологию, политологию, антропологию, военную историю и социологию, преобладают два объяснения, интерпретирующих эту связь: натуралистическое и формационное[79]. Интересно, что обе эти исследовательские парадигмы прямо или косвенно опираются на классическую воинствующую социальную мысль.

Натуралистическая точка зрения имеет своих предшественников в австро-американской парадигме групповой борьбы, в частности, она прослеживается в работах Гумпловича (Gumplowicz, 1899), Ратценхофера (Ratzenhofer, 1904), Уорда (Ward, 1914) и Макдугалла (McDougall, 1915). Рассматривая группы как элементарные единицы в контексте социального действия, они интерпретировали насильственные конфликты как коллективную стратегию доминирования одной группы над другой. По мнению Гумпловича (Gumplowicz, 1899), война возникает из-за сингенного качества состава группы, которое предполагает культурное сходство и совместное социальное действие. Сингенизм понимается как первопричина межгруппового насилия, когда сильные этноцентрические чувства провоцируют враждебность по отношению к другим группам. Аналогичным образом Макдугалл (McDougall, 1915) утверждал, что в основе групповой агрессии лежит «инстинкт борьбы», который способствует проявлению насилия вне группы, одновременно укрепляя сплоченность внутри нее. Несмотря на то, что, как я утверждал ранее (главы 1 и 3), многое из этой традиции стоит пересмотреть, поскольку она открывает новые пути для исследования войны и социальности, австро-американская парадигма групповой борьбы остается привязанной к очень узкому и нерефлексивному взгляду на культурные различия.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в последнее время эта точка зрения вновь появилась в биологическом и культурно-историческом обличье. Вместо того чтобы заимствовать остальной эвристически богатый концептуальный и объяснительный аппарат, который предоставляет классическая «воинствующая» традиция, современная социобиологическая литература опирается на самую слабую часть классической традиции, чтобы связать войну с генетическим строением организма и потребностью индивида в воспроизводстве. Например, Айбль-Айбесфельдт (Eibl-Eibesfeldt, 1979), Шоу и Ванг (Shaw и Wang, 1989), Ван ден Берге (Van den Berghe, 1981, 1995) и Гат (Gat, 2006) утверждают, что война возникает в условиях конкуренции за ограниченные ресурсы и по сути является поведенческой стратегией, направленной на максимизацию шансов на генетическое выживание. Фаворитизм внутри группы постулируется как универсальная черта всех видов, при которой этнические и национальные привязанности рассматриваются как прямое продолжение родства. С этой точки зрения война и групповая солидарность имеют генетическую основу, а этноцентризм и прочные национальные связи основаны на биологических принципах «инклюзивной приспособленности» и родственного отбора. Для социобиологов война – это форма агрессии, и, как таковая, она является лишь средством для эффективного приобретения ресурсов и продолжения рода путем устранения неродственных соперников. В двух словах, война – это результат конкуренции между объединенными внутренним родством группами, когда интенсивность культурной и биологической однородности, а также социальной солидарности в конечном итоге приводит к насильственной конфронтации.

Существует альтернативная, культурно-историческая, версия этого аргумента, которая пользуется большой популярностью среди военных историков. Хотя центральные положения данной точки зрения схожи в том смысле, что они также выводят коллективное насилие и войну из сущности группы, они несколько отличаются тем, что подчеркивают культурную, а не биологическую основу войны. В этом смысле здесь имеется много общего с ранней парадигмой групповой борьбы: подчеркивается беспроблемное и неотъемлемое культурное сходство групп, и война воспринимается как нечто, глубоко укоренившееся в культурных основах конкретных обществ. Например, ведущий военный историк Джон Киган (Keegan, 1994: 12) считает войну «выражением культуры, часто определяющим культурные формы, а в некоторых обществах – [являющейся] самой культурой». В противовес знаменитому высказыванию Клаузевица о том, что война – это продолжение политики другими (военными) средствами, Киган (Keegan, 1994: 46) утверждает, что война – это «увековечивание культуры ее собственными средствами». Соответственно, на основе такой интерпретации он трактует недавние войны на Балканах и Кавказе как «древние по происхождению», имеющие связь с «первобытными войнами» и «питаемые страстями и гневом, которые не поддаются рациональным способам убеждения или контроля; они аполитичны до такой степени, которую не допускал Клаузевиц» (Keegan, 1994: 58). Аналогичным образом Первая мировая война регулярно интерпретируется как вызванная «растущим национализмом» Германии и национальными устремлениями славянских народов, находящихся под властью Габсбургов (Lee, 1988; Bourne, 2005).

Экстраполируя возникновение войн на биологические и культурные характеристики групп, натуралистическое объяснение страдает четырьмя ярко выраженными эпистемологическими недостатками. Во-первых, оно принимает как данность то, что требует объяснения: групповую солидарность. Вместо того чтобы проанализировать, когда и как создаются или воссоздаются групповая солидарность и национальная однородность, оно просто предполагает, что сам факт наличия сходных культурных или биологических признаков каким-то образом автоматически трансформируется в эффективные коллективные действия. Однако со времен ранних работ Вебера (Weber, 1968) социологи осознают, что культурное или биологическое сходство само по себе не является надежным предиктором совместных коллективных и тем более насильственных действий. Особенно это касается национальных маркеров, поскольку для материализации нации необходимо мобилизовать индивидов путем политизации общих культурных символов (Breuilly, 1993; Brubaker, 1996; Malešević, 2006). В связи с тем, что существует огромное количество культурных символов и практик, которые можно использовать для достижения этой цели, процесс превращения категории принадлежности в сознательную политическую организацию (например, нацию) всегда основан на относительно произвольных решениях и действиях. Презумпция того, что нации по умолчанию являются социальными акторами, основана на ошибочном взгляде, который смешивает группы и категории. Однако