Война и общество - Синиша Малешевич

как и действие модели их внутренней солидарности, происходит по тем же принципам, что применимы в отношении малых групп. Другими словами, не проводится существенного различия между микроуровневыми интерактивными социальными механизмами взаимодействия в малых, в основном родственных, группах, и формированием организационной социальной сплоченности на макроуровне, характерной для таких крупных коллективных образований, как национальные государства. Однако, как справедливо утверждает Коллинз (Collins, 2004, 2008), долгосрочная солидарность возможна только на микроуровне, между индивидами, которые могут непосредственно взаимодействовать друг с другом. Эмпирические исследования поведения солдат в бою убедительно показали, что очень немногие из них руководствуются лояльностью к своей нации, государству, этнической группе или абстрактными идеологическими принципами, такими как социализм, либерализм или религиозная приверженность (см. главу 7). Вместо этого основным мотивом является чувство солидарности с другими солдатами из их взвода (Marshall, 1947; Holmes, 1985; Bourke, 2000). Неодюркгеймовская интерпретация социальной сплоченности предполагает, что во время войны коллективное возбуждение усиливает национализм до такой степени, что он функционирует как единое, однородное и высоко синхронизированное групповое чувство, равномерно распространяющееся внутри всего общества. Тем не менее, как убедительно доказывает Каливас (Kalyvas, 2006) на примере многочисленных гражданских войн, широкомасштабный нормативный националистический нарратив часто используется локальными субъектами и мелкими группами для обозначения своих частных обид и разногласий путем переформулирования их в официальных националистических терминах. Подлинная социальная солидарность проявляется не в духе Дюркгейма, как гигантское всеохватывающее коллективное сознание, а возникает на микроуровне в виде мелких фрагментов небольших локальных социальных сетей. В отличие от этого, формирование социальной сплоченности и культурной гомогенизации в огромных коллективах, таких как нации и этнические группы, требует долгосрочной институциональной, организационной и идеологической поддержки.

Во-вторых, тот факт, что процессы внутригрупповой гомогенизации и национальной солидарности считаются функционирующими именно во время насильственных конфликтов, не делает их неизбежными и не объясняет существование прямой связи. Большинство формационных подходов принимают ту или иную версию функционалистского аргумента о том, что война несет в себе определенные выгоды, то есть является функциональной, для внутригрупповой солидарности. Однако потребности не являются причинами. Существует не только множество исторических примеров, когда потребность в тесном сплочении во время существования внешней угрозы (или войны) оставалась нереализованной, но и само по себе наличие некой потребности не может служить объяснением достижения конкретного исторического результата. Опыт Германии в Первой мировой войне хорошо иллюстрирует этот тезис. Капитуляция России в 1917 году и наступление Людендорфа в марте 1918 года привели к тому, что Германия оказалась в шаге от победы в Первой мировой войне, но внутриполитические неурядицы и сильная социальная поляризация оказались сильнее любых призывов к национальному единству. Вследствие отсутствия существенной внутренней поддержки моральный дух немецких солдат упал, и германская армия была разбита в августе 1918 года в битве при Амьене, что «стало первым безоговорочным и необратимым поражением, которое немцы потерпели за четыре года войны» (Howard, 2002: 106). В результате Германия проиграла войну. Хотя нет никаких сомнений в том, что национальная сплоченность играет важную роль в военных действиях, она не является ни автоматической, ни универсальной. Более того, когда солидарность возникает, это является следствием, а не причиной, и требует соответствующего объяснения. В этом смысле аргументы функционалистов являются телеологическими, поскольку они интерпретируют социальные события и институты, фокусируясь на эффектах и потребностях, вместо объяснения происхождения и причин этих эффектов. Если же принять во внимание еще и тот факт, что в условиях внешней угрозы политики и лидеры националистов вынуждены регулярно повторять призывы к национальному единству, становится очевидно, что широкомасштабная социальная солидарность не является привычной и естественной, а должна быть институционально создана и постоянно подкрепляться с помощью организационных механизмов.

В-третьих, вместо того чтобы автоматически укреплять национальную солидарность и культурную однородность, войны могут фактически разрушить внутреннюю национальную целостность вовлеченных в них обществ. Однако такая возможность просто не принимается во внимание, поскольку Зиммель и Самнер рассматривают межгрупповой конфликт как наиболее важный фактор национальной гомогенизации (или, в случае Зиммеля, как единственный влиятельный фактор). Для реалистов и неовеберианцев указанный исход является всего лишь признаком инфраструктурной слабости, присущей небольшим или этнически неоднородным государствам, в то время как стабильные современные национальные государства воспринимаются как институционально устойчивые, способные противостоять тенденции к национальной дезинтеграции даже в случае полного военного поражения, как, например, Франция в 1940 году или Япония в 1945-м. Поскольку неодюркгеймианцы связывают национальную солидарность и культурную однородность с институционализированными воспоминаниями о войне, они придают большое социальное значение военным победам, а также военным поражениям. Однако в обоих случаях акцент делается на героическом или очищающем поклонении солдатским жертвам, принесенным во имя нации, то есть исключительно на интегративных факторах. Несмотря на то, что Э.Д. Смиту (A. D. Smith, 1981: 383) хорошо известны случаи, когда война разрушала этническую и национальную солидарность, поскольку он приводит примеры негативного влияния войны на внутреннюю сплоченность, включая Первую Иудейскую войну 66–73 годов н.э., древнегреческие войны между городами-государствами, а также последствия Первой мировой войны для Австро-Венгрии, он все же придерживается того мнения, что затяжные войны хотя и могут ослабить национальную сплоченность в среднесрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе они скорее «укрепят структуру сообщества, его ощущение собственной этнической индивидуальности и истории».

Единственным исключением из этого неодюркгеймовского правила является пример многонациональных государств, которые, как считается, наиболее склонны к распаду в условиях затяжных войн. Данная точка зрения упускает из виду тот факт, что послевоенная героизация и институциональное поклонение «славным мертвецам» являются не прямой или естественной реакцией на военные жертвы, принесенные во имя нации, но создаваемой конкретными социальными организациями и требующей постоянной идеологической и институциональной поддержки. Проще говоря, не сам опыт войны определяет долгосрочную послевоенную солидарность и гомогенность, поскольку она явно варьируется от случая к случаю, а организационные и идеологические механизмы существующих государственных аппаратов и групп гражданского общества определяют интенсивность и характер того, что и как будет сохраняться и интерпретироваться в память о войне. Это хорошо заметно на примере контраста между тем, как отмечались и понимались события Первой и Второй мировых войн в Веймарской республике и современной Федеративной Республике Германии (Mosse, 1991; Giesen, 2004). Более того, мнение, что только многонациональные государства обречены на распад под тяжестью затяжных войн, предполагает, что существует качественное различие между этническими и национальными войнами, с одной стороны, и гражданскими и идеологическими войнами – с другой. Тем не менее, как эмпирически доказывает Каливас (Kalyvas, 2006, 2008) на примерах гражданской войны в Греции (1943–1949), войны за независимость Алжира (1954–1962), кенийского повстанческого движения Мау-Мау (1952–1960), а также гражданской войны в Испании (1936–1939), идеологические факторы могут иметь даже большую