Война и общество - Синиша Малешевич

Таким образом, поскольку война представляет собой не масштабированную межгрупповую вражду, а жестокое соперничество между социальными организациями, растущая мощь современной бюрократии напрямую влияет на увеличение степени разрушительных последствий. Иными словами, постоянно растущая рационализация организованных действий парадоксальным образом приводит к иррациональным результатам, поскольку современные войны приносят гораздо больше разрушений и человеческих жертв, чем это было в любую из предшествующих эпох. В отличие от своих традиционных аналогов, которые не имели инфраструктурных средств и ресурсов и не могли полагаться на широкое распространение национальной преданности, современные бюрократические организации, такие как национальные государства и военные машины, способны на законных основаниях мобилизовать и держать под контролем сотни тысяч и даже миллионы людей для достижения конкретной политической и военной цели. Именно сражения между крупномасштабными, хорошо вооруженными, продвинутыми бюрократиями – то есть между современными национальными государствами – превратили локальные насильственные конфликты в тотальные войны.

Хотя реалисты и неовеберианцы ясно осознают беспрецедентный рост инфраструктурной мощи современного национального государства, их внимание к меняющимся геополитическим условиям в некоторых отношениях является излишне экстерналистским, упускающим из виду внутреннюю взаимосвязь между идеологизацией и бюрократизацией насилия. Вместо того чтобы сосредоточиться на внутреннем кнуте и внешнем прянике, они преувеличивают роль внешнего кнута и внутреннего пряника. Хотя очевидно, что характерный для современности резкий рост структурного насилия во многом обусловлен межгосударственным соперничеством и способностью правителей мобилизовать народную поддержку в обмен на расширение гражданских прав и постепенную демократизацию (Tilly, 1985, 2007; Mann, 1988, 1993), еще более важными являются внутренние дисциплинарные возможности современных социальных организаций, и в частности появление военной «железной клетки», которая гарантирует, что с поля боя невозможно сбежать. Современная война сочетает в себе развитие сложных организационных механизмов, которые способны удерживать солдат на фронтах и технологическим путем устранять моральные препоны для массовых убийств (за счет применения дальнобойной артиллерии, высотных бомбардировщиков, газовых камер и т.д.), а также направляемую вовне борьбу за национальный престиж. Принудительная структура бюрократической организации, с одной стороны, создает условия, институционально препятствующие внутреннему неповиновению, в то время как, с другой стороны, конкурентный и в конечном счете конфликтный контекст, в котором функционируют эти организации, способствует постоянному стремлению к повышению престижа своей нации. Тот факт, что этот процесс во всех вовлеченных в конфликт национальных государствах подкрепляется непрекращающейся «идеологизацией масс», еще более способствует переходу от банального к вирулентному национализму.

Холодная, привычная и временами расчетливая природа банального национализма идет рука об руку с отстраненной, рационалистической и инструментально управляемой этикой бюрократической организации. Если в досовременных социальных порядках свирепость подходов требовала сильного эмоционального отклика и вызывала его, потому включала в себя нанесение увечий, пытки, безапелляционные казни, человеческие жертвоприношения и ритуальную военную охоту, то современность предпочитает обходиться без страсти, превращая насилие в обезличенное средство достижения цели (Collins, 1974: 419–20). Открытая жестокость заменяется отстраненным и инструментально обусловленным бессердечием. Не случайно кровавые этнические чистки и геноцид относятся именно к современности (Bauman, 1989; Mann, 2005), поскольку они зависят не только от наличия крупномасштабных организаций, способных выполнять столь грандиозные задачи, но и от существования особой, обезличенной, бездушной логики и этики, которая воспринимает массовое истребление как наиболее эффективное средство достижения четко поставленной цели. Вместо слепой ненависти и страстного отвращения к противнику современные организации просто сосредоточены на устранении препятствий для достижения поставленной цели.

Однако отстраненность вовсе не означает полного отсутствия обязательств. Напротив, как отмечает Мертон (Merton, 1952: 365), «дисциплина может быть эффективной только в том случае, если идеальные модели подкрепляются сильными чувствами, которые подразумевают приверженность к исполнению своих обязанностей, острое осознание ограниченности своих полномочий и компетенций, а также готовность к методичному выполнению рутинных действий. Эффективность социальной структуры в конечном счете зависит от формирования у членов группы соответствующих установок и представлений». Таким образом, рутинизированная отстраненность присутствует и дополняется, как в случае с банальным национализмом, так и под воздействием бюрократической организации. В то время как бюрократическая машина обеспечивает принудительную институциональную среду, которая воспроизводит разрозненные и привычные модели поведения, банальный национализм обеспечивает идеологический цемент, которым скрепляется лояльность к национальному государству и организации. На самом деле банальный национализм – это не что иное, как привычное чувство лояльности и привязанности к конкретной бюрократической организации – национальному государству. Его кажущаяся незаметность часто ошибочно воспринимается как признак того, что в условиях мирной жизни национализм не обладает существенной силой, и лишь начало военных действий и другие «аберрантные» кризисы пробуждают в людях соответствующие «атавистические» реакции. Однако, как отмечает Биллиг (Billig, 1995), реальность такова, что банальность не означает безвредность. Тот факт, что национализм не проявляет себя громогласно, не означает, что он не распространен повсеместно. На самом деле, как прекрасно понимал Ролан Барт (Barthes, 1993), сила той или иной идеологии лучше всего измеряется степенью ее повседневной натурализации, то есть тем, как и когда определенные значения, дискурсы, символы и практики приобретают почти всеобщее признание и воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, нормальное и естественное. Когда гегемонистская власть, которой бюрократические организации обладают в современную эпоху, соединяется с постоянно присутствующей в виде банального национализма центробежной идеологизацией, образуется потенциально смертоносный коктейль. Делегирование задач деконтекстуализирует насилие. Приказное подчинение властям и иерархические командные цепи снимают с исполнителей чувство ответственности. Отстраненная этика профессионализма и выполнение ориентированных на достижение поставленной цели задач способствуют формированию бездушного отношения к тем, кто не является членом организации (то есть национального государства). Принудительный характер бюрократической машины обеспечивает массовую вербовку, широкое участие и квалифицированную (военную) подготовку. Социальная организация также предоставляет соответствующие средства и технологии, применяемые для массового уничтожения. Наконец, непрекращающаяся «идеологизация масс», пронизанная привычными повторяющимися практиками и ценностями банального национализма, обеспечивает убедительную идеологическую склейку, позволяющую проецировать микроуровневую подлинную солидарность на макроуровень национального государства. Как только все эти процессы и действия синергетически соединяются в одном событии – войне, – национализм готов к превращению из банального и заурядного доктора Джекила в смертельно опасного мистера Хайда.

Заключение

Почти повсеместно бытует мнение о наличии тесной взаимосвязи между современными межгосударственными войнами и национализмом. Типичные образы, ассоциирующиеся с войнами последних двух столетий, – это образы людей, умирающих и убивающих за свою страну: героическое мученичество «славных мертвецов» и националистическое исступление солдат, рьяно защищающих свою родину при подбадривающей поддержке не менее ревностно настроенных собратьев. Однако эти и подобные им образы проецируют сильную причинно-следственную связь между войной и национализмом, которой на самом деле не существует. Национализм не является прямым продуктом или неизбежным