Война и общество - Синиша Малешевич

скрепляющем инструменте больше, чем любой из его предшественников. Таким образом, центробежная идеологизация возникает как институциональная и внеинституциональная попытка сформировать нечто, напоминающее социальную солидарность на макроуровне национального государства. Однако, учитывая, что столь крупномасштабные образования не могут породить подлинную солидарность, подразумевающую взаимодействие лицом к лицу (Collins, 2004; 2008), они вынуждены полагаться на идеологизацию как структурную замену солидарности. В этом смысле идеологизация – это непрерывный процесс, направленный на то, чтобы превратить крупномасштабные организации, такие как национальные государства, в образования, обладающие родственно-общинной солидарностью.

Тем не менее важно подчеркнуть, что этот процесс не является односторонним (направленным сверху вниз), а работает в обоих направлениях: государственный аппарат использует свои ключевые институты для распространения идеологии (от системы образования, СМИ, военного призыва до социального обеспечения и гражданских обязательств), в то время как семейные сети и различные группы гражданского общества играют активную роль в формулировании и укреплении моральных параметров, вокруг которых строится доминирующий идеологический (националистический) нарратив. Как убедительно доказывают Геллнер (Gellner, 1983), Брюилли (Breuilly, 1993) и Хобсбаум (Hobsbawm, 1990) (а двое последних еще и хорошо это документируют), националистическая идеология – это не просто современная версия более раннего проявления лояльности внутри этнических групп. Это качественно иное явление, при котором, по словам Геллнера (Gellner, 1997: 74), националистическая идеология говорит на языке Gemeinschaft, но действует по принципу Gesellschaft[83]: «мобильное анонимное общество, имитирует закрытое уютное сообщество». Иными словами, в отличие от традиционного аграрного мира, в котором лояльность человека редко выходила за пределы соседней деревни, а чувство солидарности было жестко связано с его социальным статусом, современный общественный порядок основан на социальной и территориальной мобильности, которая охватывает большое количество разнообразных, но морально равных индивидов. Чтобы сформировать в таких условиях ощущение наличия общей цели, а также более эффективно функционировать в современном взаимозависимом мире, потребовался используемый в качестве основного идеологического клея национализм, способный обеспечить институциональную макроуровневую замену социальной солидарности. Менее чем за двести лет, прошедших с момента его первого концептуального провозглашения в принципах эпох Просвещения и Романтизма, а также материального выражения во французских и американских революционных потрясениях, национализм стал доминирующей оперативной идеологией почти во всех национальных государствах (Malešević, 2002, 2006). Его истоки имеют прочную структурную основу, которая была обеспечена: зарождением современного бюрократического рационалистического государства, внедрением и распространением массового народного образования, осуществляемого на едином стандартизированном языке, соответствующим ростом уровня грамотности, развитием средств массовой информации, внедрением всеобщей воинской повинности, демократизацией и секуляризацией общественной сферы (Gellner, 1964, 1983; Weber, 1976; Anderson, 1983; Mann, 1986). Однако ни одна из перечисленных структурных трансформаций не смогла бы породить националистическую идеологию в масштабах всего общества, если бы не мобилизация населения, основанная на локальных, часто семейных связях и гражданских общественных объединениях. Центробежная идеологизация развивалась постепенно как долгосрочный процесс, в ходе которого, с одной стороны, государство опиралось на свои ключевые институциональные механизмы, чтобы превратить «крестьян во французов» (Weber, 1976), а местные акторы и организации, со своей стороны, занимались на микроуровне преобразованием солидарности в национальную лояльность. Однако создать социальную солидарность за пределами микроуровня довольно трудно и еще труднее ее поддерживать: Андерсон (Anderson, 1983: 6) справедливо отмечает, что «все сообщества, превосходящие [по численности] первобытные деревни, где люди общаются лицом к лицу, … являются фикцией»; чтобы иметь хоть какие-то шансы на успех, «идеологизация масс» должна представлять собой непрерывный, почти бесконечный процесс.

После того как крестьяне становятся лояльными гражданами соответствующих национальных государств, их чувство долга и преданности нации никогда не бывает инстинктивным или автоматическим, а зависит от постоянной институциональной и внеинституциональной подпитки. Хотя все национальные государства используют пропагандистские приемы (особенно во время войны), о чем было хорошо известно Парето (Pareto, 1966: 44), для того чтобы военная пропаганда и формирование национальных стереотипов оказались эффективными, они должны опираться на уже существующие «чувства» и восприятия (см. главу 7). Центробежная идеологизация – это не просто порождение волюнтаристских и сознательных действий правителей, а структурный феномен, требующий гораздо большего, чем «изощренная ложь» Сократа. Непрерывная идеологизация населения обычно приводит к тому, что Биллиг (Billig, 1995) называет «банальным национализмом». Иными словами, сила националистической идеологии не коренится в мощных боевых кличах и героических образах победы и самопожертвования. Такие яркие образы и действия редки, исключительны и, как правило, недолговечны. Более того, само их существование зависит от действенности вялотекущего повседневного национализма. Соответственно, долгосрочная сила националистической идеологии обусловлена ее институциональной встроенностью, то есть ее почти бессознательным, привычным воспроизведением в повседневной риторике политиков и представителей власти, публикациях СМИ, маркетинговых брендах, на монетах и банкнотах, в прогнозах погоды и многих других рутинных вещах.

Как убедительно показывает Эденсор (Edensor, 2002) на примере Великобритании, банальный национализм ответственен за пространственное формирование нации, и это отчетливо прослеживается как на примере национально окрашенных сельских и городских пейзажей (которые так любят публиковать в популярных журналах, усиливая особый ностальгический образ прошлого), так и в повседневных функциональных объектах – телефонные будки, пожарные гидранты, фонарные столбы, почтовые ящики и многие другие предметы, которые своими характерными «национальными» формами и расцветкой поддерживают наше ощущение принадлежности к нации. Таким образом, национализм силен не в то время, когда он громкий и лающий, а когда он представлен тривиальной, обыденной формой и воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Именно такой тихий и рутинный процесс «погружения в среду» порождает его силу: «мысли, реакции и символы превращаются в рутинные привычки и, таким образом, становятся привитыми. В результате прошлое воплощается в настоящем в диалектике забытых воспоминаний… Эти напоминания о принадлежности к нации помогают превратить окружающее фоновое пространство в родное» (Billig, 1995: 42–3). Именно процесс идеологизации нормализует и прививает национальные символы, действия и события обыденной повседневной жизни, которые в результате выступают в качестве ежедневных напоминаний, «помечающих» принадлежность человека к определенной нации. Именно скучная рутина и институционализированное ежедневное ненавязчивое воспроизведение делают банальный национализм таким мощным идеологическим орудием, которое может быть легко и быстро трансформировано в вирусный национализм в военное время.

Помимо институционализации банального национализма, которая в значительной степени является внешним процессом, «идеологизация масс» также включает в себя его внутренний аналог – субъективное дисциплинирование и интернализацию специфической националистической онтологии. Начиная с ранних работ Вебера (Weber, 1946, 1968), посвященных рационализации, социологи выделяют два ключевых и взаимозависимых процесса, характеризующих современность: объективную рационализацию бюрократических организаций и субъективную рационализацию индивидов, живущих в современном мире. В частности, Вебер подчеркивал важность христианской, точнее кальвинистской, доктрины, отвергающей эмоциональные действия в пользу приверженности аскетизму, и «бдительного, методичного контроля над собственным образом жизни и поведения» (Weber, 1968: 544).

Хотя Биллиг (Billig, 1995) явно не