Война и общество - Синиша Малешевич

в отличие от категорий, которые представляют собой таксономические подборки сущностей, группа – это «внутренне взаимодействующий, взаимно признающий, взаимно ориентированный, эффективно коммуницирующий ограниченный коллектив, обладающий чувством солидарности, корпоративной идентичностью и способностью к согласованному действию» (Brubaker, 2004: 12).

Во-вторых, рассматривая группы как изначально однородные, четко ограниченные и стабильные образования, натуралисты не могут избежать эссенциалистского и овеществляющего последствий своего анализа. В этом дискурсе группы приобретают индивидуальные атрибуты и черты личности, такие как воля, эмоции и намерения. Более того, исследователи-натуралисты подразумевают, что они в каждом случае способны определить, что это за черты. Так, например, когда Киган (Keegan, 1994: 192) пишет о греко-персидских войнах V века до н.э., он утверждает, что «греки гордились своей свободой и презирали подданных Ксеркса и Дария за ее отсутствие, [но] их ненависть к Персии была в корне националистической». Обсуждая монгольские нашествия при Чингисхане, он описывает эти войны как «крупномасштабное продолжение первобытного стремления к мести» (Keegan, 1994: 204). Или, говоря о военных достижениях после распада Османской империи, он пишет о турках как об «умной и находчивой расе воинов» (Keegan, 1994: 391). Такой метод приписывания отдельных черт характера крупным этническим и национальным коллективам с одновременной их психологизацией (например, презрение и ненависть со стороны греков; умная «раса воинов» турок; иррациональные народы Балкан; примитивные и склонные к мести монголы) является признаком крайне слабого анализа[80]. Мало того, что крайне маловероятно, чтобы сотни тысяч людей, номинально принадлежащих к определенной этнической и национальной общности, обладали одинаковыми чертами характера, так еще и практически невозможно эмпирически проверить столь огульные заявления. Более того, подобные утверждения безоговорочно определяют и упрощают принадлежность к группе: вместо того чтобы анализировать характеризующие формирование групп сложные, противоречивые и изменчивые процессы, натуралисты просто рассматривают группы как беспроблемные культурные данности, которые действуют точно так же, как и индивиды.

Такой примордиалистский взгляд опирается на глубоко антисоциологическую модель социального поведения, которая вместо изучения реальных механизмов формирования и социализации этнических групп оперирует практически не поддающимися проверке понятиями невыразимости, априорности и простой аффективности (Eller и Coughlan, 1993).

В-третьих, натуралисты не делают различий между войной и психологическими реакциями, такими как враждебность, агрессия, желание, гнев, страх или даже боевыми практиками, такими как драка и убийство. Хотя все перечисленное часто является неотъемлемыми составляющими военных действий, оно не является войной как таковой. Так же как брак не может быть сведен к сексуальной практике на том основании, что секс является неотъемлемой частью брака. Война, как и брак, – это прежде всего социальный институт, который отражает социальную структуру и не только вовлекает непосредственных участников, но и устанавливает связи с более широкими социальными сетями, обретая при этом легитимизирующую поддержку со стороны политических и идеологических авторитетов. Технологическая изощренность современных войн, опирающихся на использование ракет дальнего радиуса действия, военно-воздушные силы и науку, является хорошим показателем того, что эффективные военные действия можно вести, не прибегая к физической силе людей, агрессивным импульсам или любым другим эмоциональным мотивам. На самом деле успешность военных действий зависит от институциональной и инструментальной рациональности, которая, напротив, требует укрощения человеческого гнева и физической агрессии. Война не является продуктом ни биологии, ни психологии. Это социальный институт, использующий военную силу и принуждение в политических целях и опирающийся на два центральных столпа – социальную организацию и идеологию, ни один из которых не может полагаться исключительно на эмоциональные или биологические реакции. Простой волюнтаристский взгляд на войну как на продолжение личной вражды, только в больших масштабах, игнорирует ее организационную сложность, ситуативную обусловленность, относительную историческую новизну и социальную укорененность (см. главы 3 и 4).

Наконец, натуралисты попросту предполагают, что насилие неизбежно связано с культурными или биологическими различиями. Например, Ван ден Берге (Van den Berghe, 1995: 365) утверждает, что этнонациональная неприязнь, вражда и расизм «могут возникать в тех случаях, когда различия в унаследованном физическом облике между группами проявляются более явно, чем внутри них». С этой точки зрения само наличие биологических и культурных маркеров неизбежно ведет к конфликту и в конечном счете к насилию. Однако, принимая во внимание, что этнические конфликты и националистические войны статистически довольно редки (Fearon и Laitin, 1996; Brubaker и Laitin, 1998; Laitin, 2007)[81], в то время как культурное и биологическое разнообразие людей проявляется почти повсеместно, становится очевидным, что между наличием культурных различий и насильственными действиями нет никакой причинно-следственной связи. Если бы иностранная речь, совершение непривычных ритуалов или поклонение несовместимым божествам автоматически приводили к насильственной конфронтации, то война была бы постоянным спутником практически всех обществ во все времена. Аналогичным образом выведение культурной однородности и солидарности, исходя из биологически определенных представлений об общем происхождении, равно как и интерпретация этнических и национальных связей через призму родства, является настолько же ограничивающим, насколько и редукционистским подходом. Этническая и национальная принадлежности представляют собой динамичные социальные отношения, а не статичные, первозданные и фиксированные групповые свойства. Более того, идея общего происхождения, выражаемая в отношении огромных коллективов, таких как этнические группы и нации, не может быть никакой иной, кроме как символической и фиктивной. Однако, хотя некоторые натуралисты, такие как Гат (Gat, 2006) и Ван ден Берге (Van den Berghe, 1981), соглашаются с тем, что в современную эпоху национальных государств общее происхождение может быть результатом мифотворчества и манипуляций, они все же утверждают, что большая часть групповой идентификации основана на биологическом происхождении. В любом случае переход от реальной к метафорической концепции общего происхождения – это просто признак слабой аргументации. Натуралисты должны определиться в своих концептуальных представлениях: либо общее происхождение реально и полностью основано на биологии, либо оно не имеет ничего общего с реальностью и, соответственно, групповая сплоченность должна трактоваться как продукт социальных и культурных процессов. Подводя итог, можно сказать, что аргумент натуралистов о том, что коллективная солидарность и культурная однородность сами по себе являются главной причиной войн, совершенно необоснован.

Заблуждение

Хотя натуралистический подход остается крайне популярным за пределами академической среды, большинство социальных аналитиков, особенно социологи, придерживаются так называемой формирующей, то есть обратной, зависимости между двумя явлениями: групповая сплоченность и однородность являются не причиной войны, а ее продуктом, возникающим в результате войн и межгруппового насилия. И здесь классическая «воинствующая» социальная мысль остается незаменимой. Начиная с ранних исследований Зиммеля и Самнера о влиянии конфликтов на формирование групп, большинство подходов основываются на том, что насильственная конфронтация и война усиливают внутригрупповую гомогенизацию, укрепляют коллективную солидарность и даже способны создавать группы. Отказавшись от традиционных представлений, Зиммель (Simmel, 1955: 13–17) переключил