Война и общество - Синиша Малешевич

дисциплины. Слабые государства, как правило, не имели доходов, достаточных для содержания более мощного военного и полицейского аппарата, а отсутствие действенных органов принуждения, в свою очередь, являлось главным препятствием для обеспечения всеобщего налогообложения. Непрекращающиеся разногласия между высшим духовенством, крупными землевладельцами и политиками также способствовали фискальной слабости государств. Например, «когда чилийские армии шли на Лиму, перуанский министр финансов Куимпер предложил ввести небольшой налог на капитал, чтобы производить выплаты войскам, участвующим в боевых действиях. Однако это предложение было отклонено» (Centeno, 2002: 157).

Ключевой структурной проблемой являлось институциональное несоответствие между политической и военной властью, поскольку исторически большинство армий редко находились под полным контролем центральной политической администрации. Вместо этого вооруженные силы сохраняли значительную степень автономии и, таким образом, могли легко переходить на сторону тех, кто был готов платить больше. По сути, большинство армий представляли собой не более чем региональные ополчения, действовавшие под контролем местных каудильо, недовольных политикой центральной власти. Даже народный революционный переворот под предводительством Боливара с большим трудом привлекал под свои знамена потенциальных бойцов. На первом этапе этой борьбы (1812–1813) численность отряда повстанцев не превышала 500 человек, а противостоящие им роялисты имели в своем распоряжении и более 900 солдат. К моменту победоносной перуанской кампании Боливар командовал 2100 бойцами (Centeno, 2002: 226). Традиционно низкий уровень участия политической элиты в военных делах был связан как с недоверием к вооруженным силам (остававшимся по большей части автономными), так и с тем фактом, что большинство армий состояло из «небелых» представителей населения, которых они боялись больше, чем любой внешней угрозы. Как следствие, латиноамериканские государства одними из последних ввели всеобщую воинскую повинность, и до конца XIX – начала XX века в большинстве стран континента вообще не существовало системы военного призыва.

Подводя итог, можно сказать, что характер войн в Латинской Америке во многом схож с тем, что происходило в африканских странах, расположенных к югу от Сахары, а также в других постколониальных государствах. Главной же особенностью здесь являлось преобладание внутренних, локальных конфликтов над межгосударственными войнами, что в долгосрочной перспективе служило препятствием к социальному развитию и затрудняло процесс государственного строительства.

Северная Америка

Пример Северной Америки наглядно демонстрирует, что колониальное наследие само по себе не определяет направление социально-политического развития региона. Хотя США и Канада являлись непосредственным продуктом колониальной экспансии Великобритании и возникли в результате длительных насильственных процессов, большинство войн, которые велись на их территории, в конечном счете оказали благотворное влияние на формирование соответствующих государств и наций. Это вовсе не означает, что многие из этих войн были безобидными и приводили лишь к незначительным разрушениям и человеческим жертвам. Напротив, начиная с ранних войн с индейцами, войны 1812 года, мексикано-американской войны и заканчивая гражданской войной в США, североамериканский континент не раз становился свидетелем ожесточенного кровопролития и масштабных этнических чисток. Неиссякаемое стремление поселенцев к захвату земель, полностью санкционированное колониальными, а затем и новыми государственными властями (особенно в США), стало причиной систематического истребления миллионов коренных американцев на протяжении нескольких лет. Опираясь на собственное представление о цивилизаторской миссии и откровенный расизм, правители североамериканских государств проводили политику геноцида, рассматривая коренных жителей как «дикарей», подлежащих либо ассимиляции, либо истреблению. Например, резня индейцев-криков в битве у Хорсшу-Бенд в 1814 году, в результате которой США приобрели обширные территории, ныне штаты Алабама и Джорджия, принесла генералу Эндрю Джексону широкую известность и в конечном итоге помогла ему стать седьмым президентом США. Поражение и почти полное уничтожение криков в этой войне Джексон описал следующими словами: «Они стерты с лица земли… Мы видели, как вороны и стервятники охотятся за трупами непогребенных убитых. Наша месть была пресыщена» (Anderson и Cayton, 2005: 232–3). Аналогичным образом, в своей инаугурационной речи в качестве первого губернатора Калифорнии Питер Бернетт в 1849 году открыто заявил, что «война на истребление будет продолжаться между двумя расами до тех пор, пока индейская раса не исчезнет» (Hurtado, 1988: 134). Прямым следствием этой политики стало то, что менее чем за двенадцать лет (в период с 1848 по 1860 год) коренное американское население Калифорнии сократилось со 150 000 до 31 000 человек, в то время как численность поселенцев выросла с 2500 до 350 000 человек (Mann, 2005: 89). Даже когда этот геноцидный проект был почти завершен в конце XIX века, общее отношение к нему существенно не изменилось. Это хорошо иллюстрируют слова ставшего впоследствии лауреатом Нобелевской премии мира президента Рузвельта, который рассматривал массовое истребление индейцев как благородную войну, «в конечном счете выгодную, поскольку она была неизбежна», и заявлял следующее: «я не захожу так далеко, чтобы думать, что единственные хорошие индейцы – это мертвые индейцы, но я считаю, что девять из десяти действительно являются таковыми, и я не должен уделять десятому слишком много внимания» (Stannard, 1992: 245).

Северо-Западный ордонанс 1789 года, разрешивший расширение США на запад за пределы первоначальных тринадцати колоний, являлся документом, который одновременно допускал и оправдывал неограниченное территориальное завоевание всего североамериканского континента, который был определен как «пустая граница». Однако поворотным моментом в истории США стала именно победоносная война 1812 года, поскольку она обеспечила «переход от предпочитаемых Джорджем Вашингтоном методов упорядоченного роста и переговоров, подкрепленных избирательным применением силы… к агрессивным притязаниям джексонианских демократов в 1840-х годах, породившим идею о том, что “обретение всей Северной Америки – это “манифест судьбы” Соединенных Штатов”» (Anderson и Cayton, 2005: 223). Поскольку первые попытки завоевать Канаду (в 1775 и 1812 годах) оказались относительно неудачными, фокус военной экспансии США переместился на юг. Этот постепенный переход к имперскому способу экспансии получил наиболее яркое выражение в мексикано-американской войне 1846–1848 годов, последовавшей за аннексией американцами Техаса в 1845 году. Результатом этой войны стало дальнейшее территориальное расширение, в ходе которого более половины территории Мексики было поглощено Соединенными Штатами (Калифорния, Невада, Аризона, Нью-Мексико, Юта и Колорадо).

Однако победа в Мексиканской войне и масштабное приобретение территорий на юге привели к серьезному нарушению баланса сил между политическими элитами Севера и Юга. Южная элита, включая крупных плантаторов, в значительной степени зависящих от рабского труда, была заинтересована в дальнейшем завоевании территорий, а также в использовании рабского труда на вновь приобретенных территориях. Как заявил сенатор от Миссисипи Альберт Галлатин Браун, «Я хочу Кубу… Я хочу Тамаулипас, Потоси и еще один или два мексиканских штата; и они нужны мне все по той же единственной причине – для насаждения или распространения рабства» (Genovese, 1965: 257–8). В отличие от них, представители северной элиты, не связанные с рабовладельческой экономикой,