Война и общество - Синиша Малешевич

придавал этому значения, нетрудно заметить, что банальный национализм действует аналогичным образом: институциональное укрепление национализма регулярно идет рука об руку с личной самодисциплиной «души». Поскольку национализм как ощущение групповой причастности и как идеология народного суверенитета par excellence[84] представляет собой современную систему верований, его распространение в обществе требует не только структурных преобразований, но и кардинального изменения Weltanschauung[85] каждого человека. Как утверждает Геллнер (Gellner, 1983), из неграмотных крестьян не получаются хорошие националисты. Полноценная националистическая идеология предполагает значительную степень грамотности, субъективную рефлексию, а также осознание того, что человек живет в мире национальных государств и что его интересы, цели и социальный статус часто пересекаются с институциональными структурами национального государства и именно через них могут быть реализованы наилучшим образом. Только когда большинство населения начинает осмысливать, понимать и отождествлять себя с миром преимущественно в национальных терминах (в отличие от досовременной привязки к деревне, поместью или отдельному городу), национализм становится доминирующим когнитивным и нормативным универсумом мира. Для того чтобы это случилось, крайне необходимо, чтобы население в целом начало проводить четкую грань между теми, кто принадлежит к одной и той же нации, и теми, кто к данной категории не относится. В этом смысле не стоит путать национализм с простым продолжением этнических стереотипов и первобытной ксенофобии. Напротив, он представляет собой новое социальное состояние. Вместо того чтобы ограничиваться простой эмоциональной реакцией и предполагаемым психоаналитическим «универсальным пренебрежительным отношением к чужакам», национализм включает в себя новый исторический контекст, который порождает новое чувство индивидуальной и коллективной рациональности.

Вопреки здравому смыслу, сила националистической идеологии определяется не аффективными вспышками ненависти, а инструментальной и ценностной рациональностью, которая предполагает значительную степень самонаправления и самоограничения. Как отмечает Бауман (Bauman, 1989), существует качественная разница между периодическими вспышками антисемитской ненависти, вызванными эмоциями, которые были характерны для досовременных погромов, и модернистскими идеологическими принципами, которые легли в основу Холокоста. В отличие от спорадического, хаотичного и случайного насилия, выражавшегося в эпизодических погромах, так называемое окончательное решение являлось вполне модернистским идеологическим проектом. Для его реализации требовались: эффективная современная бюрократическая машина, научные и технологические достижения, а также утопическая идеологическая цель, заключавшаяся в создании биологически чистого общественного порядка. Национализм лучше всего работает не тогда, когда он горяч, не сдержан и готов рвать на части, а тогда, когда он холоден, расчетлив, дисциплинирован и почти невидим. Нет никакой необходимости прибегать к индивидуальным оскорблениям и унижениям, когда устранение инородцев может быть достигнуто с помощью юридического дискурса о законности, порядке и правах большинства. В то время как оскорбления на национальной почве и расистские шутки вызывают почти всеобщее осуждение и возмущение, институциональная дискриминация, этническое полицейское профилирование и депортация «нелегальных иммигрантов» либо приветствуются, либо молчаливо одобряются теми, кто считает себя частью нации. Центробежная идеологизация никогда не станет успешной, если она не будет опираться на инструментальную и ценностную рациональность большинства населения. Этот процесс опирается как на институты, так и на субъективную обусловленность, которая рутинизирует и нормализует национализм, превращая его в обычную, повседневную практику. Таким образом, начало военных действий не порождает национализм. Оно лишь открывает дверцу духовки, которая разогревалась на протяжении нескольких столетий: война делает явным и видимым то, что до этого подразумевалось и считалось само собой разумеющимся.

Кумулятивная бюрократизация насилия и национализм

Несмотря на то, что центробежная идеологизация представляет собой мощный социальный механизм, который часто успешно трансформирует подлинную солидарность на микроуровне в широко поддерживаемый националистический нарратив, переход от банальных к вирулентным формам национализма требует также прямого институционального вмешательства. Хотя существование и привычное воспроизводство банального национализма объясняет когнитивное и моральное одобрение, которое находит свое проявление как на полях сражений, так и на «домашних фронтах», одного его недостаточно, чтобы превратить обычных мужчин и женщин в жестоких и эффективных массовых убийц. Другими словами, поскольку по отдельности люди – существа боязливые и не особо умеющие воевать, без социальной организации, способной объединять большие группы и заставлять их действовать определенным (насильственным в интересах нации) образом, наиболее вероятно, что созданный на макроуровне нарратив националистической лояльности быстро распался бы на отдельные несовместимые микроуровневые кусочки взаимной солидарности.

Как утверждает Коллинз (Collins, 2008: 11), именно социальная организация «позволяет людям преодолеть всепроникающий страх, который удерживает большинство из них от участия в войне; если бы война не была хорошо организована в социальном плане, массовое участие в ней было бы невозможным». Таким образом, помимо «идеологизации масс», для того чтобы национализм и война стали реальностью, необходимо наличие еще одной ключевой структурной особенности современности – кумулятивной бюрократизации принуждения. И здесь наследие Вебера (Weber, 1968) играет важную роль. Следуя его выводам, можно сказать, что современные социальные порядки отличаются от своих традиционных аналогов тем, что отдают предпочтение бюрократическим моделям организации перед патримониальными, геронтократическими и другими формами традиционной власти. Если традиционные модели организации основывались на личном праве собственности правителя и готовности действовать в соответствии с его желаниями, то бюрократическая администрация черпает свой властный авторитет из последовательной системы абстрактных норм и правил. Следовательно, в отличие от традиционной власти, которая была построена на родственных связях, клиентелизме и почитании статуса, бюрократическая организация по сути своей обезличена, меритократична, подчинена правилам, а также строго и прозрачно иерархична. Именно эти характеристики делают современные социальные организации высокоэффективными в достижении поставленных перед ними целей. Способствуя разделению задач путем делегирования ответственности и строгого разделения труда, бюрократические организации – олицетворением которых является современная военная машина – добиваются успеха, ставя дисциплину и порядок выше индивидуальной инициативы и эмоциональной самоотдачи. Хотя конечные цели бюрократических систем могут быть выражены, и очень часто, в ценностно-рациональных терминах (например, использование силовых методов для освобождения своей нации или установления коммунистического, либерального или исламского общественного порядка), их внутренняя логика определяется почти исключительно инструментальной рациональностью. Метафора Вебера о железной клетке ясно и доходчиво намекает на единообразие, инструментальность и автоматизм бюрократической рутины. Тем не менее важно подчеркнуть, что эффективность бюрократии заложена в ее иерархической и специализированной структуре. Грубо говоря, поскольку бюрократическая организация успешно легитимизируется благодаря своей эффективности – обретает то, что Вебер называет «господство через знание», – она является самым распространенным механизмом социального контроля. Тот факт, что бюрократическая иерархия меритократична, прозрачна и социально мобильна, не делает ее менее доминирующей. Напротив, эти черты позволяют ей быть особенно властной, жесткой и иерархичной. При этом индивидуальное подчинение (легитимной) власти одобряется, а любые проявления отсутствия такого подчинения подвергаются порицанию и формальному наказанию. Акцент на дисциплине подразумевает послушание и принудительную субординацию. Другими словами, функциональная рациональность бюрократической организации имеет