Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

сказала Рита, не сводившая глаз с кречета. К ней медленно и скорбно приходило понимание. А, может, и сразу догадалась, только верить всё ещё не хотела. Материнское сердце — самый верный вещун. — Холодно тут, с дороги чай и бублики не помешают. Там всё и расскажите.

— Нет, ну ты посмотри, какое тут! — Ярка, будто не слыша, бесцеремонно открыла ближайший сундук. Лёд крышки поддался с тихим, мелодичным скрипом. Она влезла в него почти по пояс, из нутра послышались только восхищённые вздохи и звонкое позвякивание.

— Да брось ты, — махнула рукой Крада. — Дары ледяного бога, это до первых тёплых дней. Растают, как только солнышко пригревать начнёт. Все эти побрякушки — один морок.

— Это ты брось! И это растает? — Ярка опустила руки в сундук снова и вытащила в пригоршне россыпь ярчайших алмазов, рубинов, изумрудов. Но это были не совсем камни — в их сердцевине горел внутренний, холодный огонь, и они переливались всеми оттенками зимы: синевой льда, белизной снега, кровавым отсветом морозного заката. Они так сверкали в лунном свете, что заворожили даже Риту, которая, наконец, с усилием, оторвала взгляд от сына и прищурилась, не от блеска, а от странного, тягучего очарования, исходившего от сокровищ. Оно манило и отталкивало одновременно, как глубокая прорубь.

— А то! — подтвердила Крада. — Всё растает. И это, и то, что в других сундуках, и кони исчезнут, и сани. Вода обычная останется. Разве что шубы меховые до следующего Морока доживут, вот их хоть в дело употребить можно.

Ярка выдохнула, разжала пальцы. Алмазы с печальным, мелодичным звоном, будто слёзы, покатились обратно в сундук. Она потянулась к следующему ларю, большего размера, с массивной крышкой.

— И… — начала она, откидывая тяжёлую ледяную плиту.

Крышка поддалась с глухим стуком. Ярка заглянула внутрь и ахнула, не от восторга, а от изумления. Потом повернулась к Краде, и на её лице появилась неподдельная, ехидная усмешка.

— И это тоже растает? Посмотри, что за зайчишка тут трясется.

Она с силой уперлась плечом в тяжелый ларь и перевернула его на бок. Сундук с глухим утробным гулом опрокинулся в снег. Из него, закутанное в шикарную, слишком большую белоснежную соболью шубу, выпало что-то довольно крупное для зайчишки. Существо съёжилось, пытаясь спрятаться в меху.

Крада онемела на мгновение, её лицо стало каменным. Затем она, забыв про усталость, взлетела обратно в сани как на пружинах, наклонилась и грубо, почти срывая, откинула соболий капюшон.

— Варька! Ты как тут… Что Людва…

Мальчишка, весь трясясь то ли от холода, то ли от страха, уставился на нее, потом на Риту и Ярку, потом снова на Краду. Его лицо исказилось от нахлынувших чувств: вины и какой-то детской, упрямой решимости.

— Ты этого зайчишку знаешь? — с запозданием догадалась Ярка, наблюдая, как Крада ощупывает лоб мальчишки, проверяя, не горит ли.

— А то… Варька, — прошипела Крада, и в её глазах вспыхнул настоящий гнев, замешанный на панике. — Что с матерью-то будет? Как ты решился-то, олух проклятый! Она же с ума сойдёт!

Крада, не удержавшись, дала ему смачный подзатыльник.

— Так мать и сказала, — буркнул Варька, потирая затылок. — К делу меня пристроить давно хотела, а у тебя ведовская забота — так оно кормит лучше, чем плотника и кузнеца. Так и сказала: ты башковитая и при монетах всегда. Мне в Бухтелках всё равно жизни не будет, она же всё про батю должна остальным рассказать, как после этого-то? Она и отправила счастья попытать. Все сбежались на сани посмотреть, что за тобой прислали, ну я и… Залез в общем. — Он умолк, снова съёжился, ожидая продолжения.

— Ого! — зыркнула огромными чёрными глазами Ярка. — Никак у тебя, Крадушка, приключений-то ни одно случилось?

— В избу, — наконец подала голос до сих пор молчавшая Рита. Слово прозвучало негромко, но с такой окончательной, не терпящей возражений интонацией, что все трое — Ярка, Крада и Варька — вздрогнули и обернулись. Ведьма стояла на крыльце, её лицо было скрыто тенью, но в голосе звучала сталь. — Всем греться! Там и поговорим.

Глава 2

Птичку за крылья не хвалят

Рита, никого не дожидаясь, развернулась и пошла в избу. Дверь осталась распахнутой, словно приглашение или приказ.

Ярка, с трудом оторвавшись от сундуков, спрыгнула с саней, кивнула Варьке и потянула его за руку.

— Ладно, зайчишка, попал — не пропал. Видишь, изба живая, но умная, сразу не съест. Протаптывай дорожку.

Варька, потирая затылок, покосился на Краду, получил от неё короткий, но одобряющий кивок и шмыгнул внутрь, сбрасывая на пороге огромную, не по нему, соболью шубу.

Крада выпрямилась, в последний раз глянув на сани. Ледяные кони стояли неподвижно, их морозное сияние казалось призрачным на фоне жёлтого света из окон. Она вздохнула, и пар от её дыхания растаял в воздухе.

— Спасибо, — тихо сказала она, обращаясь не то к саням, не то к тому, кто их подарил. — Довёз.

В сенях, под самым потолком, уже устроился кречет. Он аккуратно сложил могучие крылья, ввинтив когти в грубую балку. Янтарные глаза в полумраке светились ровным, спокойным пламенем. Он вернулся домой, и это пока для него было главным.

Дверь захлопнулась, оставив во дворе хрустальные сани, недвижных коней и нарастающую, абсолютную тишину зимней ночи.

Рита, стоя спиной ко всем у печи, громко, с каким-то особым, почти яростным усердием, гремела заслонкой. Потом резко повернулась, обвела взглядом всех, кто вторгся в её пространство: перемазанную алмазной пылью Ярку, испуганного Варьку, усталую Краду — и её глаза на миг задержались на тёмном проёме в сени, где виднелся силуэт огромной птицы.

— Ну, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, но твёрдо. — Рассказывайте. С самого начала. И без утайки. — Она двинулась к столу, поставила на него дымящийся глиняный чайник. — Чай крепкий заварю. Похоже, разговор будет долгим.

Ярка, скинув платок, тут же устроилась на лавке, поджав под себя ноги, её глаза горели нетерпением и тем особым, жадным блеском, который бывает у людей, ожидающих хорошей, страшной сказки у походного костра. Варька прижался к потрескивающей печке, украдкой разглядывая странный дом — щели в брёвнах, сушёные пучки трав под потолком, будто бы шевелящиеся в такт дыханию ягушки.

Крада медленно сняла рукавицы, её пальцы были бледными и тонкими, почти прозрачными на фоне