Боярский сын. Боец. Часть 1 - Алексей Владимирович Калинин

Тонкие, нежные пальчики заскользили по моей груди, по животу. Двинулись ниже. Второе тело прижалось и обдало меня жаром молодости и страсти с другой стороны.

Мой внутренний аскет-ведарь, который только что рассуждал об интригах и опасностях, тяжело вздохнул, махнул рукой и устранился перед зовом восемнадцатилетнего, пышущего гормонами тела.

— Ну, раз уж ночи такие холодные… — хрипло отозвался я, поворачиваясь к одной из девушек и привлекая её к себе. — Грех отказываться от такого тепла.

Остаток ночи потонул в стонах, скомканных простынях и жарком шепоте. Я забылся в этом водовороте чистой физиологической страсти. Это был отличный способ сбросить накопившееся напряжение и стресс последних дней.

Но в какой-то миг, на самом пике, когда сознание уже плавилось от удовольствия, мне вдруг показалось нечто странное.

Я зарылся лицом в разметавшиеся по подушке волосы девушки, находившейся подо мной. И в нос ударил тонкий, едва уловимый, но такой знакомый аромат.

Фрезия и морозный ирис.

Я открыл глаза. В неверном свете ночника мне на долю секунды показалось, что на меня смотрят не карие глаза горничной, а два бездонных, пронзительно-васильковых омута. И пухлые губы изогнулись в знакомой полуулыбке.

Любава⁈

Я замер, сердце на миг сбилось с ритма. Однако, наваждение тут же схлынуло. Девушка подо мной тихонько застонала, запрокинув голову, и я увидел раскрасневшееся лицо Маланьи.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и с удвоенной энергией вернулся к процессу.

«Показалось. Просто переутомление и игра воспаленного воображения, — мысленно приказал я себе, стараясь не думать о том, почему именно её образ всплыл в моей голове в такой момент. — Вряд ли гордая, заносчивая Любава Шумилова стала бы делить постель с кем-то ещё из женского пола, да еще и в роли наложницы. Бред сивой кобылы! Кстати о скачках…»

Глава 20

Утро выходного дня в загородном, скрытом в сосновом бору, поместье князя Долгополого началось с истеричного пения петухов. Причём орали эти пернатые будильники с таким невероятным надрывом в голосе, как будто жестокий садист защемил им в железных тисках кое-что крайне ценное. Их вопли разлетались над подмосковными гектарами и бесцеремонно пробивали даже хвалёную звукоизоляцию гостевых покоев.

Деликатно, словно извиняясь за птичий беспредел, в дубовые двери покоев высокопоставленных гостей начали стучать княжеские слуги. Они негромкими, елейными голосами приглашали бояр на ранний завтрак:

— Боярин! Боярыня! Князь приглашает вас к столу! Извольте пожаловать!

Поскольку ещё вчера вечером, во время ужина, было торжественно объявлено, что с самого утра предстоит грандиозная охота, никто из аристократов не посмел жаловаться на недосып и головную боль.

Гости попытались привести помятые лица в подобие благородных физиономий. После этого начали постепенно вытекать из своих апартаментов, чтобы стечься к огромному, накрытому белоснежной скатертью столу в каминном зале.

Там, во главе кулинарного великолепия, восседал сияющий князь Фрол Терентьевич Долгополов. Рядом с ним, сверкая намертво приклеенной светской улыбкой, сидела его дражайшая супруга, княгиня Алевтина Сергеевна. По левую руку от отца со скучающим выражением лица устроился наследник княжеского рода.

Князь с тёплой, радушной улыбкой приветствовал каждого спустившегося гостя.

Помимо Святослава Васильевича Ярославского и его молодой, элегантной жены Милославы Андреевны, за столом постепенно собирались знакомые из приглашенной знати.

На охоту прибыли бояре Шумиловы: кряжистый Прокопий Львович, его супруга Ирина Никитична и две дочери-красавицы — старшая Любава и младшая Милослава.

Любава сегодня выглядела какой-то донельзя задумчивой. Обычно острая на язычок, искрящаяся юморными репризами, сегодня она казалась как будто озадаченной чем-то. Девушка витала где-то далеко в облаках, иногда рассеянно касаясь пальцами пухлых губ.

Самыми последними к завтраку спустились Камышинские: глава рода Григорий Николаевич, его статная, строгая супруга Зинаида Викторовна и две их дочери — пробивная Варвара и тихая Светлана.

Григорий Николаевич выглядел, так сказать, слегка не в своей тарелке. Его лицо имело зеленоватый оттенок, а под глазами залегли такие мешки, что в них можно было бы спрятать недельный запас картошки. Впрочем, этот помятый вид можно было смело отнести на счет бурных возлияний, которые он со Святославом Васильевичем, Прокопием Львовичем и самим Фролом Терентьевичем устроили накануне.

Как только женская часть общества, сославшись на усталость, отправилась готовиться ко сну, главы родов раскупорили элитный коньяк из личных княжеских запасов и устроили неформальный саммит. И Григорий Николаевич «слегка» перестарался…

Как-то так само собой получилось, что женской части на этом выездном мероприятии оказалось чуть больше, чем мужской. Но для старшей, умудрённой опытом женской половины гостей это соотношение было далеко не секретом Полишинеля.

Все прекрасно понимали, что княгиня Алевтина Сергеевна Долгополая решила таким изящным образом устроить негласный смотр потенциальных невест для Глеба. А всё это мероприятие было лишь красивым предлогом, чтобы собрать нужные семьи в одном месте и узнать — какие девицы приглянутся наследнику.

За утренним столом велись только светски выверенные разговоры. Аристократия жевала фермерский творог с молоком, намазывала на горячие блинчики черную икру и лениво обсуждала погоду, а также виды на грядущую охоту и последние сплетни из Москвы.

Девушки, нарядные, в стильных, подогнанных по фигуре охотничьих костюмах, то и дело бросали на Глеба заинтересованные взгляды. Все, кроме Любавы.

Шумилова была глубоко погружена в свои мысли. В её голове раз за разом, словно заевшая пленка, прокручивался неоновый полумрак клуба «Мандрагора», тяжелые басы, запах мужского парфюма… и этот внезапный, обжигающий поцелуй Ярославского.

Она злилась на себя за то, что сбежала как испуганная школьница. Однако еще больше злилась на то, что никак не получалось выкинуть этого невыносимого, самовлюбленного засранца из головы. Глеб, который пытался поймать её взгляд, казался сейчас пресным и скучным, как диетический сухарик.

Григорий Николаевич Камышинский сделал большой глоток обжигающе-крепкого черного кофе. Ему немного полегчало, глаза прояснились, и он, желая поддержать светскую беседу, решил развлечь публику историей из своей бурной молодости.

— Ох, господа… Охота — дело тонкое, — начал Камышинский и потёр пульсирующие виски. — Расскажу-ка я вам одну историю. Отправились мы как-то по молодости с друзьями на волков в Сибирь. А была зима, мороз трескучий, снега по пояс. Встали мы, значит, на стоянку, место выбрали для нас идеальное — на полверсты всё вокруг видно. Разбили лагерь, расчистили снег. Ружья свои аккуратненько так в конус сложили немного на расстоянии. Стоим, ждем, греемся чайком…

Он сделал еще один глоток кофе и усмехнулся:

— А загонщики наши… деревенщина необразованная, всё перепутали со своими флажками. И вместо того, чтобы, как договаривались, прогнать стаю волков чуть