Капкан Бешеного - Мария Зайцева

Но сейчас я понимаю, что он блефовал. Никто не будет на себя такие вещи вешать. В конце концов, это просто секс… Никто ради секса даже с звездочкой, мелькающей на экранах, не будет рисковать своей шкурой.

Конюховский, несмотря на то, что маньяк, отличный психолог. Он умеет ломать ментально. Физика — не требуется.

У него и со мной, на самом деле, получилось… Просто мне случай помог. И мое состояние аффекта, не иначе. Потому что сделать то, что я тогда сделала… Так блефовать… Боже, я — ненормальная.

Сейчас я это отчетливо понимаю.

Аж мурашки по коже… Ведь Конюховскому тогда достаточно было просто не поверить. Или вызвать людей, чтоб меня сломали и выбили правду про компромат.

А он, похоже, тоже растерялся и отпустил меня.

А после — поздно было.

Может, потому и третировал все это время. Пугал. Злился, что я умудрилась выпрыгнуть из его ловушки. Маньяки, они такие… Непредсказуемые.

— О-о-о-о, кого я вижу… — вздрагиваю, повернувшись к говорящему. Один из сильных мира сего, известный певец, который всегда заходит в правильные двери, — Ирина! Рад, очень рад, что решила посетить нас… Петь будешь?

— Нет, спасибо… — черт, я хотела незаметно… Он же Конюховскому сейчас скажет… — уже напелась.

— Жаль… Мне понравился твой новый стиль…

Ага, понравился… Новую кровь ищет. Старый, как жопа мамонта, весь переделанный, усиленно косящий под мужчину в самом расцвете сил, он давно уже не блещет репертуаром. Выезжает на старых хитах, эпатаже и дуэтах с новыми модными звездочками.

— Ты у кого сейчас? Зотова? Как это она до нас, смертных, снизошла и отпустила тебя… сюда?

Пауза тоже говорящая.

Мы оба понимаем, о чем он.

Он тут завсегдатай…

— Я ненадолго… Прошу прощения, мне надо…

Я замираю, потому что вижу Конюховского.

И он меня видит.

Глава 44. Бешеный. Не завидую

— Знаешь, я тебе даже завидую…

Сурен задумчиво щурится на свой бокал с вискарем, выражение обычно бесстрастной физиономии чуть мечтательное. Хотя, это сто процентов игра теней.

Потому что где мечтательность и где Сурен?

Сколько лет его знаю, не замечал за ним подобной хрени.

Потому и всматриваюсь внимательней. Есть ощущение, что не только глаза меня обманывают сейчас, но и уши.

Сурен завидует?

Это язвительный утырок, который вообще ни о ком никогда, кроме себя, не думает? Ну, еще немного о дочке, да.

Сам, наверно, охерел, когда отцовский инстинкт у себя отрыл…

И сейчас он мне рассказывает, что завидует.

Охренеть, картина, как сказал бы мой Генька.

Интересно, чему это мне мой давний корешок позавидовал?

— На меня бабы никогда так не смотрели… — продолжает Сурен, усмехаясь. От этой усмешки по лицу разбегаются блики огня, делая похожим моего приятеля на мифическое чудовище. Или жреца какого-нибудь ацтекского божества. Еще мазки крови добавить, и сходство будет полным.

Задумавшись, не сразу понимаю, о чем он.

А потом догоняю.

И улыбаюсь, даже не скрывая, что мне приятно вспоминать этот момент.

Как она смотрела на меня… Перед выступлением, в коридоре. Кинулась мне в объятия.

Маленькая, вся хрупкая, словно экзотический цветок. Или фея, которая в нем живет. Точно! Мульт такой ведь есть, я его еще в детстве смотрел, кажется… До того как стал тем, кем я стал! Там маленькие разноцветные девчонки-феи порхали с цветка на цветок. Нежные, настолько красивые и настолько прозрачно-стеклянные, что невозможно было представить, как до такой можно дотронуться…

А моя фея анимешная сама ко мне в руки шла. Доверчиво. Не боясь, что могу обидеть. Не зная даже, до какой степени я зверь.

А я ведь ее не жалел… Ну, верней, жалел, конечно, осторожничал… Особенно, в самом начале. А потом-то нет.

И в постели от души играл с ней.

А вот в коридоре том отчего-то боялся сильнее ладони сжать. Вдруг больно сделаю? Сломаю?

На этих эмоциях и смотрел потом на нее, когда пела.

Для меня пела.

Я знаю, что для меня.

Чувствую.

И потому никак не комментирую слова Сурена.

— Я вообще думал, что такого не бывает… — продолжает он, задумчиво покачивая бокал и глядя на него в просвет, словно пытаясь что-то рассмотреть через темный колор виски, — бабы — это твари.

— У тебя дочь, вообще-то, — напоминаю я.

— Дочь — не баба, — тут же вскидывается Сурен, хищно дрогнув ноздрями.

Ого, задело!

— Че? Мужик неужели? — стебусь я, пытаясь снизить градус. А то эти разговоры о высоком… Как-то даже перед собой неудобно.

Словно в личное заглянул. Туда, куда сам никогда не посмотришь.

И постороннего не пустишь.

Есть вещи, которые прячешь ото всех.

И от себя, в том числе.

— Иди нахер, — от души отправил меня Сурен, успокаиваясь так же резко, как и завелся. В этом он весь: умеет брать себя в руки мгновенно. Внезапный, как гюрза. Он, кстати, рассказывал как-то, что руками их умеет ловить. Научили во время второго срока, что ли… Или третьего?

— Ну вот и не болтай фигни, — лениво поддерживаю я тему, — разные люди есть. И бабы тоже разные.

— Философ ты стал, — усмехается Сурен, — на старости лет. Может, и женишься еще?

— Все может быть…

— Ого… — Сурен садится ровнее, выпивает до дна одним глотком виски, ставит стакан на стол, подается ко мне, желая заглянуть в глаза и понять, правду я говорю или прикалываюсь над ним, — все так серьезно?

— Ну… Сам видишь… — я опять ухожу от прямого ответа. Не знаю, почему. Для себя-то все уже решил, но вот вслух сказать… Словно запустить процесс. А я пока что думаю.

— А девочка твоя в курсе?

Молчу.

Нихрена она не в курсе. Хотя, я ей все говорил. Я ей вообще такое говорил, чего даже жене своей, матери Геньки, не выдавал.

Хотя, тогда, в молодости, все было по-другому совсем. Проще как-то, отчетливей. И сам еще щенок, пороха не нюхавший, зато считавший, что весь мир под ногами. Вспомнить смешно, какие мы были глупые тогда. Я, друзья мои близкие, Виталик Большой и Витька Каменный. Глупые, борзые, нахальные.

И девчонки в нашей жизни были лишь отражением нас самих. Детей делали, не задумываясь про их будущее. Сами еще дети потому что были.

И как мы все просчитались, получили по мордам слюнявым. Причем, так, что до сих пор флешбеки ловим.

Сурен — из другой категории. Он в девяностые не в Питере начинал, у него иная реальность. Наверно, покруче нашей… Хотя, кто будет меряться?

Главное, что мы здесь, в этой точке, на равных.

Не так давно у него были проблемы,