Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

Толстой мастерски использует эту метафору. «Что-то не человеческое – смерть» наконец прорывается, дверь распахивается и закрывается, и все, что разделяло находящееся по эту сторону и по ту строну, исчезает. Это там. Это здесь. Это везде. Везде, вокруг смерть – поразительно странная и в то же время совершенно обычная, как и сама жизнь. Только сейчас, возможно, князь Андрей в первый раз по-настоящему видит и понимает:

«Да, это была смерть. Я умер – я проснулся. Да, смерть – пробуждение!» – вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его[209].

Через несколько дней на похоронах люди подходят к обмытому и обряженному телу, лежащему в гробу, и прощаются с князем Андреем. Все плачут, каждый по своей причине. Юный Николенька, сын князя Андрея, плачет от сердечного смятения. Графиня Ростова и Соня плачут от жалости к Наташе. Старый граф Ростов плачет потому, что «скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг»[210]. Взгляд Толстого в этот момент, пожалуй, направлен прежде всего на Наташу и княжну Марью, которые «плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними»[211].

Глава 11

Стойкость

Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий.

Л. Н. Толстой. Война и мир[212]

В то самое время, когда с князем Андреем совершается последнее таинство, его ближайший друг Пьер Безухов погружается в атмосферу ужаса и нелепостей войны. На дворе август 1812 года. Два месяца назад, в июне, Наполеон перешел западную границу России. Пьер, не состоящий на армейской службе, становится свидетелем Бородинского сражения как гражданское лицо. В своей белой шляпе и зеленом фраке он бродит неподалеку, во все глаза глядя на то, как меняется его мир, как все вокруг внезапно превращается в коллаж из свистящих пушечных ядер, блестящих штыков, окровавленных тел и лучей солнца, пронзающих утренний туман, чтобы осветить плотный, играющий лиловым, серым и молочно-белым цветами дым.

Его взгляд падает на молодого офицера, лежащего в луже крови, на изуродованных солдат, которые уходят, уползают с поля боя или покидают его на носилках. В какой-то момент у Пьера происходит стычка с французским солдатом, завершающаяся тем, что ни тот, ни другой не знают, кто кого схватил; оба в испуге убегают, причем, поспешно сбегая с холма, Пьер спотыкается о трупы. Он уже насытился экзотикой войны и желает только одного: вернуться к обычной домашней жизни в Москве и крепко заснуть в благословенной безопасности на своей огромной роскошной кровати.

Однако к моменту приезда Пьера Москва почти полностью разрушена и пуста. От города, который он знал, не осталось ничего, кроме нескольких знакомых зданий, возвышающихся среди обгорелых руин. В состоянии полного смятения у него рождается идея убить Наполеона, чтобы освободить страну. Но на пути к спасению мира Пьер случайно спасает французского капитана Рамбаля, на которого напал полубезумный пьяница. Пьер и француз вместе проводят вечер, попивая вино и рассуждая о прелести и поэзии любви.

На следующий день, проснувшись с похмелья, Пьер, надев для маскировки крестьянский кафтан, берет пистолет и кинжал, купленные накануне у Сухаревой башни при подготовке героического убийства, и делает последнюю попытку исполнить свое намерение. Увы, по дороге в центр Москвы, где, как он считает, расположился Наполеон, осуществлению грандиозного плана снова мешают обстоятельства: сперва некая женщина умоляет Пьера вытащить ее маленькую дочь из горящего здания, а затем он спасает от французского солдата рыдающую молодую армянку. Пьер избивает солдата, потом избивают его и после арестовывают по подозрению в поджоге. Семь лет назад этот похожий на медведя, носящий очки 27-летний граф был наследником самого большого состояния в России. Теперь он военнопленный.

Полтора месяца вместе с другими военнопленными Пьера водят на допросы. В плену его внимание переключается с грандиозных планов на жалкую реальность: на опухшие ноги в рваной обуви, на острую боль в пустом желудке. Неудивительно, что он сравнивает себя с маленькой лиловой бродячей собачонкой, которая вертится возле пленных: подобно ей он вынужден питаться кониной, чтобы выжить, и, как и она, ведет собачью жизнь.

Затем, когда Пьер думает, что хуже уже быть не может, его ведут на расстрел. Приготовившись к смерти, он чудесным образом обнаруживает, что к месту казни его доставили лишь в качестве свидетеля. И все же одного вида фабричного рабочего с завязанными глазами, которому стреляют в голову (Пьер прекрасно понимает, что на месте рабочего вполне мог оказаться он сам), достаточно, чтобы все былые теоретические представления о жизни, все иллюзии относительно собственного всесилия оказались разбиты. В прах разбита вера «и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога»[213]. Мир Пьера «завалился в его глазах… Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти»[214].

В каком-то смысле он прав. Это действительно не в его силах. Пьер перестает бороться, планировать, искать и просто… смиряется. Французские солдаты бросают его в маленький темный сарай, где он молча сидит в углу на куче соломы, ожидая смерти.

Но затем кое-что происходит. В сарае Пьер ощущает сильный запах пота, исходящего от сидящего рядом невысокого человека. Он следит за «круглыми, спорыми» движениями товарища по несчастью, смотрит, как тот разматывает портянки, и затем теми же «круглыми, спорыми» движениями что-то режет – Пьер не сразу понимает, что именно:

Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.

– А много вы нужды увидали, барин? А? – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы[215].

Человек, сидящий рядом с Пьером, – Платон Каратаев, 50-летний крестьянин, оказавшийся во французском плену во время отбывания обязательной 25-летней службы в армии, куда был отдан в качестве наказания после того, как однажды поехал в чужую рощу