Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

за лесом и попался. Сам немало пострадавший, Платон понимает, чтó сейчас чувствует Пьер; он не только утешает его, но и помогает делом – казалось бы, очень простым: угощает товарища по несчастью печеной картошкой.

Пьер не впервые ест картофель. Если вам случалось изучать меню в русском ресторане, вы знаете, что в России столько способов приготовления этого самого популярного национального овоща, сколько у эскимосов названий снега. Но, возможно, именно в плену Пьер попробовал картофель… впервые. Это было нечто большее, чем просто пища, чем обычные углеводы. Угощение было актом доброты, духовной поддержки. Оно помогло Пьеру снова почувствовать себя членом человеческой семьи, вернуло ему землю под ногами и самого себя. Оно вернуло его к жизни.

Таким образом, духовное возрождение Пьера началось не под опьяняющим влиянием грандиозных планов и героических фантазий, а в процессе удовлетворения базовых телесных потребностей. Редко случалось, чтобы привычные, рутинные дела или обычные предметы из его непосредственного окружения так восхищали Пьера. Редко он предавался с такой полнотой и в то же время с такой непритязательностью величайшему в мире наслаждению – радости просто быть живым.

Там, в этом темном сарае, в самый темный день жизни Пьер прикасается к чему-то устойчивому, трансцендентному в своем разрушенном мире. Он видит неуловимое «это» – «нечто настоящее». У всех нас бывал такой момент, когда обычная, может быть, даже паршивая жизнь вдруг начинала казаться необычной несмотря ни на что. Именно тогда, когда мы были готовы смириться с работой, отношениями, зависимостью, болезнью – с самой жизнью, – нас могла чудесным образом коснуться благодать, освещая новую возможность, о которой мы даже не подозревали, и позволяя совершенно по-новому увидеть ситуацию или давно знакомую проблему. «Да, теперь это имеет смысл!» – так и хочется воскликнуть в подобный момент. Но, конечно, мы так не делаем – ведь открытый нами тайный дар не стоит рекламировать миру. Этот маленький частный рай – то, что мы заслужили, пройдя через ад.

Если бы Пьеру просто сказали, что он может достичь такого просветления, следуя банальным советам масона Баздеева, полученным много страниц назад, это открытие наверняка показалось бы ему менее ярким, куда более скучным и даже дешевым. Новое понимание, пришедшее в плену, столь притягательно для него – и, следовательно, для читателя – потому, что стоило много времени и сил. Мы следили за этим молодым человеком на протяжении семи лет, видели его взлеты и падения на трудном пути, одну его внутреннюю катастрофу за другой. Чтобы отыскать крупицы мудрости, Пьеру пришлось как следует покопаться в грязи и отсеять лишнее. Коротко говоря, ему пришлось пережить войну, чтобы обрести мир:

И именно в это-то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, – он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве[216].

На примере Платона Каратаева Пьер видит, что в беспокойном мире можно сохранить внутреннюю силу, не сбиться с курса. В отличие от одного из прежних «учителей» Пьера, болтливого торговца духовностью Баздеева, который пытался завоевать сердце (и бумажник) Пьера с помощью масонской чепухи, Платон говорит мало и все же… и все же учит Пьера многому.

К этому человеку жизнь далеко не всегда была добра; тем не менее вместо того, чтобы оплакивать свою горькую участь, он говорит о своем вопиюще несправедливом приговоре: «думали горе, ан радость!»[217] Почему радость? Потому, что он пошел в армию вместо брата, у которого четверо детей, и спас того от гибели. Такого рода моральное мужество – неотъемлемая составляющая жизненной философии Платона Каратаева. Вместо того чтобы думать о том, чего у него нет, он каждое мгновение благодарит судьбу за то, что у него есть. Некоторые могли бы счесть этого человека неким подобием Поллианны – возможно, даже довольно жалким. Это было бы ошибкой. В основе отношения Платона Каратаева к жизни лежит чистой воды прагматизм, который позволяет ему переносить почти невыносимые лишения:

Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву[218].

Известный советский литературовед Виктор Шкловский критиковал Толстого за образ Платона Каратаева. По его мнению, он слишком хорош для того, чтобы быть правдивым{128}. Такую позицию понять нетрудно. Шкловский писал о «Войне и мире» в 1920-е годы – в эпоху, когда Россию раздирали последствия революции, в самые трудные времена, когда таких жизнелюбивых людей, как Платон Каратаев, было мало и встречались они редко.

Однако Толстому, тоже жившему в смутные времена, посчастливилось встретить таких Платонов Каратаевых – среди казаков, проживавших на Кавказе, на юге России, и, само собой, среди башкир – кочевников из Самарской губернии; Толстой часто посещал этот регион, ища духовного обновления. Писатель, потрясенный бытом башкир, даже начал перенимать некоторые их обычаи: например, изучать Коран, пить кумыс – слабоалкогольный напиток из кобыльего молока. «И как следует при кумысном лечении, – писал он Афанасию Фету во время одной из поездок в башкирские степи, – с утра до вечера пьян, потею и нахожу в этом удовольствие»{129}. Видимо, не случайно Толстой пишет, что присутствие Платона Каратаева в сарае «Пьер заметил сначала по крепкому запаху пота, который отделялся от него при всяком его движении»[219].

Подобно тому как Платон утешает Пьера и показывает ему, что могут сделать друг для друга люди в самые трудные времена, Пьер, в свою очередь, морально поддерживает других