Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

оставался столь же скептически настроенным по отношению к научным знаниям, сколь и к социальным и политическим программам, нацеленным на решение главных жизненных проблем. Социологов, утверждающих, что они с помощью экспериментальных методов и аналитических аргументов нашли ответы на вечные вопросы, автор «Войны и мира» сравнивает с незадачливыми штукатурами:

Естествоиспытатели и их поклонники… подобны штукатурам, которых бы приставили заштукатурить одну сторону стены церкви и которые, пользуясь отсутствием главного распорядителя работ, в порыве усердия замазывали бы своею штукатуркой и окна, и образа, и леса, и неутвержденные еще стены и радовались бы на то, как, с их штукатурной точки зрения, все выходит ровно и гладко[234].

А ведь были еще историки – в процессе работы над романом Толстой прочел сотни их трудов. Причем многие, как он обнаружил, ничего не понимали – прежде всего горячо настаивавшие на том, что Наполеон был величайшим военным гением. Почему же тогда, спрашивает Толстой, принятые им решения привели к уничтожению 422-тысячной армии, а несколько лет спустя полководец был сослан на остров Святой Елены в Южной Атлантике, где скончался от рака желудка? Череда постоянных военных успехов, надо полагать, убаюкала его, внушила ложную уверенность, что он все постиг в этом мире… Но он не постиг. Никто из нас не постигает, а чаще всего именно те, кто уверяет в обратном. И все же многие, очень многие авторы исторических трудов видели мир сквозь призму теории великого человека, утверждавшей, будто исторические события зависят от воли великих мужчин и женщин. Это неправда, говорит Толстой:

…Стоит только вникнуть в сущность каждого исторического события, то есть в деятельность всей массы людей, участвовавших в событии, чтобы убедиться, что воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима[235].

Если хотите узнать правду о том, что на самом деле движет историей, лучше изучать художественные произведения:

Историк и художник, описывая историческую эпоху, имеют два совершенно различные предмета. <…> Для историка, в смысле содействия, оказанного лицом какой-нибудь одной цели, есть герои; для художника, в смысле соответственности этого лица всем сторонам жизни, не может и не должно быть героев, а должны быть люди{135}.

И действительно, со временем мы приходим к пониманию, что в «Войне и мире» нет людей великих, а есть люди многогранные, полнокровные, по своей сути поразительно похожие на тех, которые жили до них, и тех, которые будут жить после них. Некоторые вещи, говорит нам Толстой, не сильно меняются со временем, и человеческая природа – одна из них.

Другое дело – природа мира. Нигде Толстой не показывает это столь убедительно, как на примере судьбы юного Пети Ростова. В то время как Пьер терпит лишения в плену, Толстой вновь обращает наше внимание на младшего из детей Ростовых, персонажа, с которым мы ненадолго встречались в разных эпизодах романа: сначала – когда он был мальчиком, позже – когда стал подающим надежды подростком. И вот в последнем томе романа, в восьми незабываемых главах, этот практически второстепенный персонаж внезапно оказывается в центре событий, выходя на передний план.

На дворе 1813 год. Армия Наполеона покидает Россию, но партизанская борьба продолжается, бои еще случаются, к радости 15-летнего Пети, только что произведенного в офицеры. Он идет в армию добровольцем, и его выбирают для отправки в отряд русских партизан, которыми по какому-то немыслимому стечению обстоятельств командует Василий Денисов – человек, бывший наставником брата Пети Николая, когда тот восемь лет назад только начинал службу, а со временем ставший одним из лучших его друзей. Недаром Денисов чувствует особую привязанность к мальчику Пете, который ему как родной, и ощущает особую ответственность за него.

Но у него, разумеется, хлопот полон рот. Генерал, пославший Петю в отряд Денисова, категорически запретил юноше принимать участие в каких-либо военных действиях, помня, как во время недавнего сражения тот поскакал прямо на французов под вражеским огнем, паля из пистолета, словно какой-то отчаянный казак. Но мальчик просто не мог поступить иначе: с тех пор как был произведен в офицеры и поступил в действующую армию, «Петя находился в постоянно счастливо-возбужденном состоянии радости на то, что он большой, и в постоянно восторженной поспешности не пропустить какого-нибудь случая настоящего геройства»[236]. Поэтому он решает никому не говорить о приказе генерала, особенно после того, как узнает, что Денисов и его люди планируют атаку, – они же настоящие герои, и Петя никак не может бросить их в острый момент.

Свойственные Пете знакомые нам ростовские порывистость и широта души проявляются в его стремлении позаботиться о недавно захваченном в плен мальчике-барабанщике и в том, как Петя готов раздать все свое имущество людям из отряда. Он дарит им свой перочинный нож, кофейник, кремень и все остальное, что у него есть при себе. «Батюшки! Я и забыл совсем, – вдруг вскрикнул он. – У меня изюм чудесный, знаете, такой, без косточек. Я купил десять фунтов. Я привык что-нибудь сладкое. Хотите?.. – И Петя побежал в сени к своему казаку, принес торбы, в которых было фунтов пять изюму. – Кушайте, господа, кушайте»[237]. Действительно, Петя привык к сладкому – ведь он счастливый, изнеженный ребенок, – и его бьющая через край доброта не может не заражать ни других персонажей, ни читателя.

Вечером того же дня, когда Петя задремал, мечтательно предвкушая участие в предстоящей битве – первом настоящем деле, у него разыгрывается воображение:

Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.

Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы