Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

Затем, когда дремота одолевает его, он мысленно наслаждается необыкновенным концертом, не похожим ни на один из тех, которые он когда-либо слышал ранее. Послушайте:

Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто-то.

– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля.

И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.

«Ах да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй, моя музыка! Ну!..»

Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу», – сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.

«Ну, тише, тише, замирайте теперь. – И звуки слушались его. – Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее. – И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. – Ну, голоса, приставайте!» – приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.

С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг… свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него[239].

Это одна из тех сцен в «Войне и мире», в которой, как и в сцене охоты, все многообразие жизни сконцентрировано в одном сияющем мгновении. Здесь все: мир человека и мир природы; звуки надвигающейся битвы и невероятная тишина; острые, как луч лазера, чувства и всепроникающее ощущение таинственного величия жизни.

На рассвете, когда начинается битва, очень возбужденный (и очень усталый) Петя с трудом сдерживает волнение. Услышав свист пуль, увидев густой клубящийся дым, он скачет по проселочной дороге впереди отряда к месту, откуда, как ему кажется, доносятся звуки выстрелов. Приблизившись ко двору барского дома и не зная, что там за плетнем притаились французы, Петя издает громкое «Ура-а-а-а!» и, затаив дыхание, бросается прямо в густое облако волшебного порохового дыма.

Когда он полностью скрывается в этом облаке дыма, пуля пробивает ему голову, и он погибает.

«Не верю!» – восклицает один расстроенный читатель. «Это невозможно! – горюет другой. – Разве мы не должны вдохновляться духом Пети? Разве он не то самое воплощение… силы жизни, которую Толстой прославляет на протяжении всего романа?» Печаль и потрясение, которые читатели испытывают из-за внезапной гибели Пети, совершенно понятны. У меня тоже сердце разрывается каждый раз, когда я это читаю.

Но разве мы можем винить счастливого, горящего энтузиазмом 15-летнего мальчика за то, что он, изнеженный ребенок, упивается, казалось бы, безграничными возможностями своей молодой жизни? Читая эти страницы романа, мы чувствуем почти отцовскую нежность Толстого к этому персонажу, к этому мальчику, такому славному и смелому. Но сколько бы мы ни принимали желаемое за действительное, мы ничего не сделаем с горькой реальностью: двор, где притаился хорошо вооруженный отряд французов, в разгар военных действий на рассвете напавший на русских, – это не волшебное царство и никогда им не будет. Нет, это то место, где неопытных мальчиков, радостно бросающихся в клубы дыма, убивают. Толстой был слишком честным художником, чтобы утверждать обратное. Возможно, если бы он, как его сын Илья, со временем стал голливудским сценаристом, он мог бы завершить сюжетную линию Пети, своего юного героя, тем, что тот, скажем, ловко рубит засевших за плетнем французов и становится одним из самых молодых русских офицеров, награжденных Георгиевским крестом. К нашему счастью, Толстой остался в Ясной Поляне и решил писать правду. А правда, как и сама жизнь… причиняет боль.

Однако она может и исцелять, в отличие (за редким исключением) от рациональных концепций и абстрактных идей, не говоря уже про наши фантазии о мире. Печальная реальность такова, что жизнь каждого из нас – всего лишь нота или короткая мелодия, звучащая в великолепном концерте жизни. Ноты и мелодии могут быть прекрасны или ужасны, но гораздо важнее то, как они звучат в сочетании со всеми остальными. То, что Петя настроен на эту высшую реальность, вполне понятно, поскольку он обладает такой же жизненной силой и настолько же восприимчив к музыкальности жизни, как и все Ростовы. Увы, в свой последний, роковой миг, полный юношеского восторга, он стремится дирижировать фугой, контролировать все эти инструменты, ноты и мелодии, хотя на самом деле он всего лишь одна из них.

Но умолкнет ли когда-нибудь его песня, как испарился гусар в Петином волшебном царстве, который «только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было»?[240] Совсем не умолкнет. Толстой в юности изучал теорию музыки и подумывал о карьере композитора. Он часто слушал Баха со слезами на глазах и хорошо знал силу музыки, влияющей на слушателей даже спустя долгое время после исполнения. К тому же прекрасно понимал, что «исполнение» каждой человеческой жизни – пусть даже она, как нота или мелодия, в конечном счете растворяется в целом – оставляет в мире неизгладимый след, зачастую непредсказуемым образом. На каком-то глубоком, интуитивном уровне Ростовы тоже это знают. Они знают, что смерть Пети, ставшая для них сокрушительным ударом, тем не менее странным и пугающим образом остается частью музыки жизни – и даже, как обнаруживает Наташа, громким призывом к жизни.

Безутешная после смерти князя Андрея, она не находит себе места, целыми днями бродит по дому, как призрак, ее раздражают обыденные