Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

все новые сцены, возвращался к знакомым персонажам в новых обстоятельствах, искал метафору за метафорой в стремлении передать словами то, что почти невозможно передать словами. Точно так же, как путь каждого человека в романе одновременно и уникален, и неразрывно связан с путями других персонажей, фуга и глобус символизируют две несколько различающиеся версии одной и той же идеи, которую Толстой однажды сформулировал как «жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях». Если фуга – воплощение некой высшей музыкальной гармонии в мире, то глобус – воплощение неизбежной противоречивости и нестабильности жизни. В «Войне и мире» оба этих измерения опыта показаны так ярко, как в никаком другом романе. А в эпилоге эти измерения сводятся вместе и удерживаются в совершенном, творческом напряжении.

Вот герои романа после войны: три поколения Ростовых живут под одной крышей в усадьбе Болконских Лысые Горы вместе с Безуховыми – так нередко жили в те дни аристократические семьи. Мир изменился. Ушла та Россия, что была до войны с Наполеоном, когда Ростовы устраивали вечеринки у себя дома на Поварской, когда тучный граф танцевал с ловкими вывертками и легкими прыжками, а юная Наташа аплодировала и требовала, чтобы ее гости смотрели на папеньку. Николай, сам теперь отец, настолько занят тяжелой работой (он ведь должен избавить семейство Ростовых от долгов и обеспечить будущее своих детей), что большую часть времени проводит в своем кабинете и лишь изредка позволяет себе поиграть с дочерью Наташей – «галопом прокатить дочь вокруг комнаты»[247]. Исчезли и чудесные эксцентричные старые князья Болконские, эти порождения старых аристократических порядков, по-царски управлявшие своими обширными владениями, подозрительные ко всем и всему, что могло поставить под угрозу их традиционный образ жизни. Россия в конце «Войны и мира» уже не совсем та страна, которая уверена в своей национальной идентичности и единстве; на самом деле она, видимо, созрела для очередного тектонического сдвига.

Прошло семь лет после 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.

Несмотря на то что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.

Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине[248].

Поражение Наполеона в 1812 году подняло волну патриотизма, обусловившего стремление к реформам, которые были подавлены консерваторами с помощью репрессий в столице. Пьер, которому уже за 30, в центре движения за создание тайного общества аристократов и государственных деятелей, намеревающихся работать над реформированием российского общества с целью избавить его от злоупотреблений. Слушая речи Пьера, невозможно не уловить интонации идеалиста, которым он был когда-то под влиянием масонства и который всегда мечтал о более справедливом мире. «Вся моя мысль в том, – говорит он Наташе, – что ежели люди порочные связаны между, собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто»[249]. Наконец его реформаторские намерения, высказанные много лет назад, начинают приносить реальные плоды, хотя в такой форме, какую Пьер, возможно, вовсе не предвидел. Более того, у нас мелькает смутное подозрение, что герой, ныне взрослый и умудренный жизнью, на сей раз сможет добиться успеха – хотя, опять же, таким образом, какой ни он, ни мы не можем себе представить.

Между тем шурин Пьера Николай Ростов во время одного из многочисленных жарких споров настаивает, что государство, за которое он и миллионы русских столь многим пожертвовали в 1812 году, вовсе не так развращено, как представляется Пьеру. Что касается тайного общества – оно настолько же опасно, насколько и не нужно. И если бы, по словам Николая, печально известный жестокий советник царя Аракчеев приказал ему пойти с эскадроном на сторонников Пьера и рубить их, то Николай сделал бы это ни на секунду не задумавшись. Да ну? Мы достаточно знаем о Николае, чтобы с уверенностью сказать: несмотря на бахвальство, он хороший и добрый человек, который, если бы ему пришлось делать выбор, поставил бы семейные узы выше лояльности государю. И действительно, спор с Пьером заканчивается так же, как и все другие споры в Лысых Горах: спорящие расстаются «в самых дружеских отношениях»[250]. «Как в каждой настоящей семье, в лысогорском доме жило вместе несколько совершенно различных миров, которые, каждый удерживая свою особенность и делая уступки один другому, сливались в одно гармоническое целое»[251].

А что с Николенькой Болконским, сыном князя Андрея, родившимся той зимней мартовской ночью 15 лет назад? Теперь он часто сидит один в уголке, ломает сургучи и перья на столе дяди и мечтает завоевать мир, как римские полководцы, о которых читает у Плутарха. Он не помнит отца, его воспитывают дядя Николай и тетка, княжна Марья, которые, по общему признанию, испытывают трудности в общении с этим странным, болезненным на вид мальчиком с вьющимися волосами. «И я боюсь, что я забываю его за своими, – признается княжна Марья Николаю. – У нас у всех дети, у всех родня; а у него никого нет. Он вечно один с своими мыслями»[252]. А мыслей у Николеньки немало, чему во многом способствуют жаркие политические споры, которые он часто слышит в Лысых Горах.

Собственно говоря, Николенька, сидя за письменным столом у окна в кабинете дяди Николая, молча присутствует и при споре, в котором Николай говорит Пьеру, что зарубил бы его, если бы Аракчеев приказал это сделать. В ту ночь Николеньке снится сон. Он видит во сне, что он и дядя Пьер идут во главе огромного войска, составленного из белых косых линий, похожих на паутинки, летающие осенью. Впереди пункт назначения – слава, которая представляет собой чуть более плотную паутину. Когда они приближаются к цели, нити паутины, помогавшие им двигаться вперед, ослабевают и запутываются, и вдруг грозно вырастает перед ними дядя Николай. Указывая на сломанные сургучи и перья, он говорит Николеньке, что Аракчеев приказал убить его. Николенька тотчас поворачивается к дяде Пьеру, однако вместо него видит отца, который не имеет «образа и формы», но который тем не менее ласкает сына и наполняет его нежной любовью. И все же эта любовь недостаточно сильна, чтобы помешать дяде Николаю подходить ближе и ближе. В этот момент мальчик в ужасе просыпается,